Но этого не случилось.
Я нарисовал в голове образ Алтеи Колтер – старой, слабой женщины, чьи темные глаза затянуты молочными катарактами, а губы то и дело кривятся в горькой усмешке. Ее руки окажутся скрючены, с когтями, зазубренными, как у хищной птицы, а голова будет просто бездумно лежать на подушке. В палате воняет затхлым дыханием, лекарствами и немного мочой. Алтея будет спать. Я не смогу разбудить ее, задать хоть один вопрос. А если она бодрствует, то уже ушла так далеко, что сможет рассказать мне только спутанную, невероятную чушь… В общем, я представлял себе Алтею Колтер древней мумией с кожей как обрывки пергамента и лапшой вместо извилин.
Какого черта мне здесь надо?
Замерев у двери, не зная, могу ли просто войти или должен постучать, я проглотил ком в горле.
Стою на границе вымысла и реальности.
Открыв дверь, я шагнул в палату.
Женщине в постели было лет шестьдесят, но запавшие щеки, паутинки волос и бледное лицо могли бы принадлежать столетней мумии в музейной витрине.
Я вошел в палату так тихо, как только мог, стараясь не лязгнуть дверью. Комната была темной и затхлой. В тепловатом воздухе висела смесь едких больничных запахов: вонь аммиака, резкая нота мочи, холодный аромат неподвижного тела Алтеи Коултер под тонкими, как бумага, простынями. Был и другой запах – даже призрак запаха, – и я сразу понял, что это дыхание приближающейся смерти.
Алтея не спала – сидела, откинувшись на подушки. Когда я сделал еще несколько шагов в палату, она отвернулась от окна с опущенными жалюзи и одарила меня секундным взглядом – а затем снова уставилась на занавешенное окно.
– Мисс Колтер? – сказал я. Мой голос прогремел в пустоте комнаты.
Она ничего не ответила. В тишине я слышал только ее затрудненное дыхание. Шестеренки в ее груди износились и вращались все медленнее.
Я попытался снова:
– Как вы себя чувствуете?
– Я не голодна, – практически прохрипела она. Ее голос звучал напряженно и устало, словно слишком сильно натянутые гитарные струны.
– Ах да, – спохватился я. – Я не из больницы.
Медленно, как у деревянной марионетки, голова на тоненькой шее повернулась ко мне. Теперь Алтея меня изучала. Она была черной, но сейчас ее кожа цветом походила на пепел, а губы были белыми и распухшими от герпеса. Я представил, как медсестра пытается взять у нее кровь – осторожно, чтобы в шприц не набился древний прах, а игла не сломалась во плоти умирающей женщины.
Алтее не нужно было говорить – вопрос читался в ее глазах.
– Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в Уэстлейк в прошлом месяце. Живем в старом доме Дентманов… – Я не знал, что еще сказать, а взгляд женщины был безжалостным. Пришлось солгать: – Штейны передавали вам привет. Они хотели, чтобы я принес вам это.
Я протянул руки с цветком, словно желая вручить ей, хотя и понимал, что взять его Алтея не сможет.
Что-то в ее лице подсказало мне: она больше не помнила Штейнов. Мне на плечи словно гора обрушилась. Вся эта поездка, похоже, была ни к чему…
Алтея нахмурилась, скривила губы, пытаясь заговорить. Когда голос наконец зазвучал, он скрипел, как крышка гроба.
– Поставь цветы сюда, сынок, чтобы я их понюхала.
Я подошел к ее кровати и поставил горшок с цветком на маленький стальной столик. Еще на нем была фотография юноши в темно-синей академической шапочке и мантии. Я подумал, что это, возможно, ее сын – парень, с которым Эрл говорил по телефону.
– Как, вы говорите, вас зовут?
– Трэвис Глазго. Надеюсь, я не помешал вам, мэм.
Высохшими ладонями она разгладила одеяло на коленях; в одной тонкой, как веточка, руке торчала капельница.
– А разве похоже, что я занята?
Я криво ей улыбнулся:
– Нет, мэм.
Ее нижняя губа дрогнула, она нахмурилась и спросила:
– Где, говоришь, ты живешь?
– В старом доме Дентманов в Уэстлейке – том, что на озере.
– В старом доме Дентманов, – повторила Алтея. Я не смог понять, вопрос ли это.
– Вы ведь учили мальчика Дентманов, да? Илайджу Дентмана?
Несмотря на болезнь, Алтея прекрасно все воспринимала. Мой вопрос чем-то задел ее, и между нами повисло молчание. Возможно, она обдумывала, что ответить, и недоумевала, почему я говорю об этом.
Наконец она спросила:
– Ты друг Дентманов?
– Не совсем, мэм. Я ничего о них не знал, пока не переехал в дом, где они жили.
– Так почему ты пришел? Я люблю общение, но этого понять не могу. Проделать такой путь только для того, чтобы привезти мне чужой цветок…
Я нервно улыбнулся, и Алтея улыбнулась в ответ. Открылись желтые, будто бы пластиковые, зубы скелета. Трупа.
Мои руки (как всегда – предатели) вытягивали из куртки нитку. Заметив это, я начал расстегивать молнию, но остановился на середине.
– Не возражаете, если мы немного поговорим?
– Майкл единственный, кто приходит меня навестить, – слабо проговорила она. – И он никаких цветов не приносит. Так что посиди со мной… если я тебя не утомляю.
Я снял куртку и повесил ее на спинку металлического складного стула, стоявшего рядом со столиком. Сел и вновь взглянул на фотографию красивого юноши в академической шапочке и мантии.
– Это Майкл?
– Да, мой сын, – сказала Алтея, и на сей раз ее голос задрожал от эмоций. – Мое единственное дитя. Хороший мальчик. У каждого есть свои демоны, но он хороший.
– Красивый. Атлетичный.
– Это фото с его выпускного. Видишь? Он первый в моей семье выучился в колледже – со стипендией. Каково, а?
– Здорово.
– Ему просто надо найти себе работу получше. Непросто это сейчас – найти место без опыта.
– Он вас навещает?
– Бывает. Ему тяжело. Я его не виню.
– Моя мама умерла несколько лет назад – от рака груди. Она боролась, хоть было и трудно. И мне, и моему брату тоже… – Конечно, мне сразу вспомнились похороны и то, как Джоди вытаскивала меня, бьющегося в истерике, из дома Адама.
– У меня рак желудка, – поведала Алтея. – Они отрезают по кусочку: то здесь, то там. Чик-чик. Но боль не так уж страшна. Тошнота хуже. По утрам меня жутко мутит. Мне трудно есть. Иногда я даже не могу спать по ночам.
– И врачи ничем больше не могут вам помочь?
– А что еще делать? Что остается? Посмотри на эти ветки, – сказала она, очень осторожно вытягивая руки. Они выглядели как втулки рулона туалетной бумаги. Сеть толстых иссиня-черных вен проступала под полупрозрачной кожей. – Кожа да кости. Они тыкают в меня иголками, дырявят, как сито.
Алтея говорила не горько, в ее голосе даже звучала усмешка. Она вздохнула:
– Мы можем отправить людей на
