вы отчетливее представляли себе, куда не надо соваться, скажу, что вопросы, которые он поднял, на практике могут помочь и при создании двигателей нового типа, и при разработке новых методов выплавки особо высококачественной стали, и при разработке новых методов операций на мозге и легких. В этом, на самом деле, нет никакой государственной тайны. Статьи по затронутым им вопросам до сих пор появляются в научной печати. Государственная тайна в том, есть ли сейчас политическая воля на исследования в подобной области или нет.
— Ясно, — сказал Высик. — То есть ничего не ясно, но вполне достаточно…
Высик приглядывался, как вернувшийся к столу Буравников набивает папиросы, щелкая машинкой. Табак он брал из коробочки с надписью «Данхилл».
— Кстати, — Буравников поднял глаза, — в Англии папиросы называют либо «турецкими сигаретами», либо «русскими сигаретами», в зависимости от крепости вложенного в них табака. «Русские» считаются самыми крепкими. Забавно, а?
— Забавно, — согласился Высик. — А у меня еще один вопрос. Скажите, насколько атомная бомба в реальности страшна?
Видимо, вопрос он задал нелегкий при всей его мнимой простоте, потому что академики долго переглядывались, прежде чем Платон Петрович заговорил:
— Раз уж заговорили об Англии, давайте плеснем еще немного любимого коньяка Черчилля… А если серьезно, то представьте себе. Вокруг эпицентра взрыва целые кварталы, улицы и районы — до ста тысяч человек в крупнонаселенном городе — превратятся в сгоревшие руины, от людей и животных останутся лишь теневые отпечатки на стенах. А бомба нового поколения, которую вот-вот создадут — меньше чем за десять лет, я уверен — сможет напрямую уничтожить до миллиона человек. Тех же, кто умрет от лучевой болезни, в период от двух дней до двух месяцев, будет в несколько раз больше. Добавьте сюда тех, кто будет облучен слабее и умрет не через два месяца, а через год, через два, через три, но при этом не сможет иметь потомства.
— Короче, одна бомба убьет, прямо или косвенно, несколько миллионов человек? — недоверчиво уточнил Высик. — А такое количество бомб, которое за один вылет может унести эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, может уничтожить все человечество? Так?
— Приблизительно так, — сказал Платон Петрович. Он усмехнулся. — Но что сказал наш великий вождь и учитель, слава ему — и поднимем наши стопки в его здравие, чтобы он жил вечно и не оставил нас неприкаянными сиротами. «Смерть одного человека — это трагедия, смерть миллиона людей — это статистика».
Высик долго и внимательно разглядывал академиков, переводя взгляд с одного на другого, потом сказал:
— Вот в том-то, похоже, и разница между нами, что вы занимаетесь статистикой, а я трагедиями. Для меня смерть одного человека — это то, с чем я обязательно должен разобраться, даже если из-за этого возникнет угроза проекту, который решает судьбы миллионов. И не потому, что я люблю людей. Говорю вам прямо: я людей не люблю. Мне доводилось принимать участие во всяких операциях. И отстреливать приходилось. Если бы я вам рассказал, что у нас было, когда нас сразу после войны кинули в Литву… Но неважно. Мои проблемы — это мои проблемы. А мне вот что интересно на данный-то момент. Если после атомных бомб вообще никого не станет, то на хрена, извините, они нужны?
— Есть такое понятие, — сказал Платон Петрович, — равновесие страха. Из него и будем исходить. Это что означает? Это означает, что если только у Америки есть атомная бомба, то Америка не постесняется применить ее по всему миру. А если у нас тоже будет атомная бомба, то свои атомные бомбы Америка не решится применить ни за что и никогда, зная, что получит ответный удар. И вот на этом равновесии весь мир и удержится.
— Вы сами-то в это верите? — спросил Высик.
— В это верят очень многие ученые, — несколько уклончиво ответил Платон Петрович. — Есть такие, кто согласился работать над ядерным проектом лишь ради того, чтобы создать это равновесие. Если бы они считали, что равновесие в принципе невозможно, то отказались бы от этой работы, хоть в лагеря их отправляй.
— Меня интересует ваше собственное мнение, — настаивал Высик.
— Мое мнение?.. — Платон Петрович задумался. — Я Апокалипсис вспоминаю. Как там? «И видел я Ангела сильного, кто достоин раскрыть сию бездну и снять печати ее».
— Не «бездну», а «книгу», — поправил Буравников, раскуривая свеженабитую папиросу и протягивая Высику палехский портсигар. Высик с удовольствием взял папиросу, набитую табаком «Данхилл».
— Неважно! — фыркнул Слипченко. — Я тебе по первоисточникам докажу, хоть на древнееврейском языке, хоть даже на арамейском, не говоря уж о латыни, что слово «книга» в данном случае следует читать как «бездна». Все-таки, согласись, в древних языках ты послабее меня… Так вот, что там происходит, когда ангел начинает снимать печати? «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь». Как там дальше? «… Ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?» У меня сейчас ощущение, что мы миновали этап четвертой печати, когда явился на бледном коне всадник бледный по имени «Смерть», и снимаем предпоследнюю, шестую из заветных. И только Бог нам судья… Но не надо забывать, что, не сняв шестой печати, не подойдешь к седьмой, за которой открывается новое царство и спасение праведных.
— Здорово! — сказал Высик. — Я вас понимаю. Очень понимаю. Выходит, я заведую четвертой печатью, а вы — шестой?
— А вот на этот вопрос, — улыбнулся Платон Петрович, — мы не имеем права отвечать. Давайте лучше вашего первача выпьем. А потом опять вернемся к коньяку. Что? Доели эти шампуры? Несу следующие. Кстати, последние. Надо же, прибрали весь шашлык и, можно сказать, не заметили! Кстати, вы знаете, как у первых французских королей было принято жарить быка на вертеле? Тут свои тонкости возникают, и мне очень хотелось бы попробовать этот рецепт, потому что никогда не жарил цельного быка…
Платон Петрович принялся рассказывать о древних рецептах приготовления дичи на вертеле. Высик с интересом слушал, стопки потихоньку наполнялись, пока не кончились и коньяк и самогонка, и даже Буравников, при медленных его темпах, свою бутылку вина уговорил до донышка. В итоге Высик отправился домой (в смысле, в милицию) около десяти вечера.
С Платоном Петровичем Высик больше не встречался. Меньше чем через полгода Слипченко переехал на дачу получше и попрестижнее в одном из самых живописных мест Подмосковья, в поселке Академии Наук, который как раз к началу сорок седьмого года закончили строить немецкие пленные. Несколько раз Высик видел Слипченко по телевизору, уже в конце пятидесятых
