к признанию в преступном мире так же, как музыканты добиваются выступлений в Карнеги-холле: практика, практика и еще раз практика. По рассказам Фредди Карни знал, что Биз предпочитает торговать у южной границы Гарлема, возле метро, для удобства белых клиентов. Пять минут — и они уже на платформе, дожидаются поезда в Нижний Манхэттен. Эти пять минут кажутся пятью часами, если в кармане твоем героин.
Разумеется, и своим, с района, Биз тоже продавал. Тем, с кем вместе рос, тем, кому надо принять дозу. Многие воры, заглядывавшие в мебельный Карни, после этого шли прямиком к Бизу.
Карни гадал, почему Фредди так выглядит — то ли ему живется слишком уж хорошо, то ли слишком уж плохо.
— Биз тут, — ответил Фредди. — Он всегда тут. И что?
— Он раздолбай, — пояснил Карни, — рано или поздно его опять загребут. Он торгует этим делом на детской площадке. — Последняя фраза прозвучала как реплика какого-нибудь «добропорядочного гражданина», но Карни не удержался.
— Ты слишком много читаешь газеты, — сказал Фредди. — Он пытается заработать свой бакс-другой. Он не темнит. Не надевает костюм, как ты. Пиджак с галстуком каждый день, жена-красавица, дети, а сам темнит. Он тоже крутится, как и ты.
— Ты работаешь на него?
— Что?
— Ты работаешь на него?
— А почему ты спрашиваешь?
— Так работаешь или нет?
— Порой мы едим у Китайца, болтаем о том о сем. Или идем куда-нибудь выпить — что с того? Ты же знаешь, мы с ним всегда корешились. — Фредди уставился на улицу, потом вновь повернулся к Карни и заметил его досаду. — Разумеется, я торгую его товаром, — добавил Фредди. — В церквях, на детских площадках, везде. Как увижу младенца, так сразу сую ему в морду герыч. А монашек отстреливаю нафиг. Они задирают юбки и верещат: «Иисусе!»
Официантка за стойкой отхаркнула мокроту, и повариха сказала: «Ничего себе».
— Додумался же спросить, — добавил Фредди.
Карни впился пристальным взглядом в его лицо. Может, Фредди и врет, но может, и нет. Кто знает. Если постараться, можно изменить интонацию и выражение лица, с какими обычно врешь.
— Ты занимаешься черт-те чем, что мне еще оставалось? — ответил Карни.
— Додумался же спросить, — не унимался Фредди. — Хватило наглости. Это тебе надо смотреть в оба. Я, может, барыжу чуток, но я, в отличие от тебя, не вешаю огромную вывеску на Сто двадцать пятой: «Вот он я, приходите и забирайте меня».
За окном замаячил призрак, стукнул в стекло — долговязый белый чувак с сальными светлыми патлами, в джинсовой жилетке и брюках. Чувак помахал им и ухмыльнулся. Зубы у него были белые, великолепные.
Фредди жестом велел ему ждать снаружи.
— Это Лайнус. Мне пора.
— Вот это Лайнус?
Дай ему бонги — и будет вылитый битник из журнала «Лайф».
— Так он выглядит, — сказал Фредди. — Все мы как-то выглядим. — Скрипнул линолеум: Фредди отодвинул стул. В дверях остановился и произнес: — Теперь ты можешь сказать моей маме, что видел меня. — Фредди с Лайнусом хлопнули друг друга по руке, и оба вразвалку направились прочь по улице.
Официантка глазела на Карни. Заметила, что он тоже на нее смотрит, приподняла бровь и устало продолжила класть салфетки в подставку.
Пути братьев разошлись. Их матери были родными сестрами, так что в чем-то Фредди и Карни походили друг на друга, но в остальном они были разные. Как ряд домов напротив — люди и годы тянули их прочь от изначальных планов. Город сжимал в тисках и направлял каждого своей дорогой. Может, и получалось самому выбрать направление, а может, и нет.
Почти четыре часа. Карни был в «Большом яблоке» уже в третий раз. Стал ли он здесь постоянным клиентом? Это не «Чок Фулл о’Натс», и официантка не Сандра. Завсегдатай ты или нет, решаешь не ты, а обслуживающий персонал. Может, когда-нибудь она и станет дружелюбнее. По крайней мере, начнет его узнавать. И здесь он не наткнется на Пирса. Прошло три недели с тех пор, как он получил конверт из клуба «Дюма». Их записку он прикнопил под окном, смотрящим в торговый зал, возле желтых бланков клиентов, которые ему задолжали, и сорванных графиков платежей. Бумага показывала, кто ему сколько должен и сколько нужно взыскать. Покупатели, поставщики — все невыплаченные деньги, нарушение привычного порядка, но как только ему заплатят, дела пойдут прежним своим чередом. А кое с кем он распрощается, взыскав свое.
Без минуты четыре Уилфред Дьюк вышел из подъезда дома под номером 288. Банкир поправил галстук, похлопал себя по карманам серых в полосочку брюк — не забыл ли бумажник. Некоторые озираются, когда выходят оттуда, где им не следовало оказаться, — не видел ли кто. И поспешно уходят прочь. Но Дьюк не таков. Он взглянул на наручные часы и двинулся на юг, в сторону своего офиса.
Карни нанял человека следить за банкиром и выяснил следующее: по вторникам и четвергам в три часа дня, обычно не больше часа. Карни оплатил счет. Ходил он всегда быстро. Он направился по Амстердам, чтобы не обогнать банкира по пути в центр. Вдобавок на Сто тридцатой открылся новый мебельный магазин. Никогда не повредит оценить, как дела у конкурентов.
Нет, прогулялся не зря.
3
Когда он в прошлый раз был на Таймс-сквер, завыла сирена воздушной тревоги и люди прыснули кто куда, как тараканы на кухне, когда Бог включил свет. Разбежались по фойе театров и общественных зданий, затаились у входа в подземку, встали плечом плечу в проемах дверей. Очередная утомительная учебная тревога, крадущая у них драгоценные десять минут обеденного перерыва. Последними из гражданских улицу покинули таксисты, автомобилисты, водители грузовиков, остановились у тротуара и, протиснувшись сквозь толпу, присоединились к остальным. Это последнее Карни казалось странным — очистить дороги для эвакуации. Если Советы сбросят бомбу, движение на Бродвее — меньшая из забот.
На дороге остался лишь коп, он стоял на обезлюдевшем перекрестке и обеспечивал порядок в пустоте.
Репетиция Судного дня. Заслышав сирену, Карни вместе с прочими беглецами ринулся в закусочную «Хорн & Хардарт» и занял место возле окна. В подвале небоскреба, в бомбоубежище, по крайней мере, можно себе наврать, что у тебя есть шанс. А витринное стекло разве же защитит от мировой катастрофы? Карни вообразил, как разлетаются окна высотных зданий, как осколки пронзают воздух. В автомате за крохотными оконцами,
точно в отдельных квартирах, размещались супы и сэндвичи, и Карни представил, как эти стеклышки взрываются, осыпаются на потертый линолеум. Все глазеют на улицу. Вот что они делали во время учебных тревог: стояли и бездумно глазели на улицу. Будто сейчас что-то должно случиться. Карни теснили белые незнакомцы —
