собственными глазами. И многое унёс в могилу.
Но теперь вопрос стоял шире. Не только — где Анна и Сафи. Та давняя катастрофа на дороге — была ли она несчастным случаем? Или его родителей убили? Люди, которые, быть может, сидят прямо сейчас в нескольких улицах отсюда, за стенами одного из этих проклятых домов. Того самого, где держат Анну и Сафи.
— Вы так молчите, — несмело окликнула Мия. — Думаете об отце?
Бастиан уставился в окно. За стеклом он различал не больше, чем, должно быть, различала до него сама Мия.
— Каким он был? Как человек?
— Ваш отец?
— Мужчина, что прожил у вас несколько недель. Я не знаю, был ли это действительно мой отец. Но если да — вы провели рядом с ним его последние недели. Я совсем его не помню. Мне хотелось бы знать, каким он был.
Мия помолчала, собираясь с мыслями.
— Боюсь, я и сама помню немногое. Со многими в деревне та же история. Время выдалось настолько страшное, что я годами старалась вытравить его из памяти.
Она чуть сдвинула брови, словно нащупывая давний, полустёртый образ.
— Он был очень тихим. Безупречно вежливым — это помню отчётливо. За все недели ни разу не обошёлся со мной грубо, ни разу не выглядел раздражённым. Только в самые последние дни что-то в нём надломилось. Он сделался угрюмым, подавленным. Почти перестал здороваться — но не оттого, мне кажется, что утратил учтивость. Он просто меня не видел.
Когда позже я нашла его записи, всё встало на свои места. Ему довелось увидеть то, чему нет названия. Я не раз спрашивала себя: как душа способна такое вынести?
— Те страницы, которые вы вырвали… — Бастиан отвернулся от окна. — Они помогли бы мне понять, что здесь произошло.
По одной лишь позе он увидел, как она окаменела. Плечи поднялись, руки сплелись на груди, взгляд метнулся в сторону.
— Простите. То, что там было написано, никому не следует читать. Пересказать я тоже не в силах — мне удалось это вытеснить. Только так я уберегла себя.
— Понимаю.
Сдержать злость стоило ему немалых усилий.
— И вам не приходило в голову, что он писал всё это не просто так? Что рисковал жизнью именно ради того, чтобы свидетельствовать?
Мия поднялась, подошла к столу и опустилась на стул, не разнимая рук.
— Мне безразлично, что он при этом думал.
Голос подстроился под позу: глухой, отстранённый.
— Мия, один вопрос — важный. Можете предположить, кто тот человек, которого в записях называют только ОН?
Плечи её чуть опустились. Речь ушла от вырванных страниц — и напряжение отпустило.
— Не знаю.
Бастиан кивнул. Он и не рассчитывал на ответ. Но так дело не сдвинется. Нужно было подумать, а думалось лучше в одиночестве.
Сперва мелькнула мысль вернуться в комнату, но он передумал. Лучше пройтись по деревне. Те типы стреляли — однако лишь для того, чтобы не выпустить. Пока он не попытается бежать, вряд ли тронут.
Ещё пока он это взвешивал, в груди вспыхнуло упрямое, горячее зло.
Мерзавцы похитили Анну и Сафи. И, быть может, двадцать пять лет назад они же убили его родителей — убили после того, как заставили отца видеть нечеловеческое.
Он не станет забиваться в угол. Не станет ждать, когда придут за ним. Он пойдёт искать — и, если понадобится, обойдёт каждый обветшалый дом в этой проклятой дыре.
Оттолкнулся от подоконника.
— Я вернусь к тому дому, где вчера видел сумку Анны. Может, на сей раз откроют.
— Не стоит.
— Я должен что-то делать. Не могу сидеть сложа руки, пока где-то рядом их держат взаперти.
— Даже если их удерживают — вы бессильны.
Бастиан осёкся.
— Что вы имеете в виду?
— Ваш друг Сафи… — Мия подняла на него глаза. — Допустим, его действительно где-то держат. Но тогда я вижу лишь одну причину.
— Они замышляют повторить то, что было тогда, — договорил Бастиан. — Думаете, они хотят убить Анну?
Мия запнулась. Он видел: слова давались ей с трудом, словно она выталкивала из горла что-то твёрдое.
— Говорите как есть. Что бы это ни было. Меня уже нечем потрясти.
— Видите ли… Эта ваша Анна. Никто, кроме вас, её не знает. Никто не видел. Вам не приходило в голову, что её вовсе не похищали?
Повисла тишина.
— Что? Вы хотите сказать — я её выдумал?
Мия опустила ладонь на стол и принялась чертить пальцем мелкие бессмысленные круги по дереву.
— Нет, не совсем. Но, возможно, вы лишь убедили себя, что её похитили. Возможно…
— А звонок? Тот звонок — я и его вообразил?
— Прошу, не сердитесь. Но вспомните мать Франциски — в том заброшенном доме. Потом Штефана, которого вы будто бы видели, с которым разговаривали… Так ли немыслимо, что и в остальном действительность не совпадает с тем, что вам представляется? Что кое-чего из пережитого попросту не было?
Бастиан пододвинул второй стул и тяжело опустился на него.
— Вы всерьёз утверждаете, что звонок Анны мне привиделся?
— Я лишь допускаю такую возможность. В мнимом разговоре с матерью Франциски тоже ведь шла речь об Анне, так? А когда вы думали, что беседуете со Штефаном, — о чём он говорил?
— Что я в опасности. Что хочет помочь.
— И всё?
Бастиан молчал дольше, чем требовалось. Он, разумеется, помнил.
— Он сказал, что боится: они намерены убить Анну. В первом ритуале после возвращения.
Мия закивала — резко, порывисто — и вскинула ладонь.
— Вот видите. Во всех этих воображаемых разговорах — неизменно Анна.
Бастиан вцепился в край стола, хотя сидел. То, о чём Мия рассуждала с обескураживающей лёгкостью, вело к единственному выводу: он — пациент психиатра.
А разве и без того не так? Способен ли он ещё отличить явь от бреда? Что из пережитого случилось на самом деле — а что породило воображение?
Провести эту границу наверняка он больше не мог. Это факт. И всё же…
— Откуда бы мне знать название «Фрундов», если никакого звонка не было?
— Предположим, тот мужчина и вправду был вашим отцом. Быть может, вы когда-то наткнулись на его заметку, где упоминался Фрундов?
— От отца не осталось ни единой записи. После аварии всё отошло бабушке. Когда она умерла — ничего не было. Не знаю, куда
