МХАТа он не ушел и на гастролях в Англии сыграл «Милого лжеца». Английские критики называли его «великим артистом», писали, что он непостижимо разгадал Шоу и вынес на сцену его внутренний мир. В конце 1965 года Кторов глубоко и тонко сыграл Суворина в умной пьесе В. Коростылева «Дон Кихот ведет бой», к сожалению, неудачно поставленной во МХАТе, в мае 1967-го – шведского короля в «Чрезвычайном после» А. и П. Тур, в конце 1970-го – Эйнштейна в «Обратном счете» Е. Рамзина. Драматургический материал этих работ был не бог весть какой, биографические черты шведского короля и Эйнштейна укладывались в газетные строчки, но роли позволяли погрузиться в воздух эпохи, а Кторов это умел.
Как случилось, что Кторов, проживший во МХАТе далеко не счастливую жизнь, оказался среди знаменитых мхатовских стариков «первым из первых»? Как сумел он сохранить себя и одержать великую победу, когда никто от него ее не ждал?
Кторов 20-х годов – «звезда» экрана, герой фильмов Протазанова «Процесс о трех миллионах», «Закройщик из Торжка», «Праздник святого Йоргена», «Марионетки», «Бесприданница». Его Паратова забыть нельзя – ослепительный, красивый, блистательный фат, изящный, холодноватый, в сущности предвосхитивший суперзвезд современного западного кинематографа. Его вызывающее изящество, блестящий цилиндр, крахмальные манишки, вся его отточенная пластика придавали особую притягательность мелодраматическим сюжетам кинолент, в которых он снимался в главных ролях. С его именем связана особая эстетика – эстетика торжествующего шика, блеска, поэтика ослепительного мужского магнетизма. Кторовская ирония питала его миф, в нем слились мечта «массового человека» о том, чего не бывает на свете, и насмешка над этой самой мечтой.
Прошло четверть века. За эти годы Кторов не снимался в кино, хотя на экранах «постоянно прописалась» «Бесприданница». Роскошный Паратов покорял высокомерием и обольстительностью. Долгое время он определял меру «роковой красоты». Когда Никита Михалков снялся в роли Паратова в «Жестоком романсе» Эльдара Рязанова, претендующем на новую трактовку знаменитой пьесы Островского, затмить Кторова ему не удалось. Талантливый Михалков слишком гибко приспособился к требованиям дня. Его Паратов не вызывал восторга и сладкой мечты, которую не дано пережить в однообразно агрессивной жизни, полной забот и смертельной усталости от политических конфликтов и зыбких перемен.
Кторов был символом великолепия и особой мужской красоты. Дистанция между ним и теми, кто испытывал обывательское томление, была велика. В те давние годы, в 20-е и в начале 30-х, кторовская звезда горела слишком высоко над повседневной жизнью, искавшей сильных страстей и смелых роскошных героев. А во МХАТе Кторов трудно обретал равновесие.
Кторов пришел во МХАТ в 1933 году после закрытия «Бывшего Корша». Органы управления искусством распределяли актеров закрытого ими театра по разным коллективам. Кторов и Попова, «первые актеры» театра Корша, были направлены в лучший театр страны, каким почитался МХАТ в начале 30-х годов. Первой ролью Кторова во МХАТе был Блуменшен в спектакле «У жизни в лапах». Как справедливо заметила И. Соловьева, «роли, на которые мог претендовать Кторов «по амплуа», естественно было назначать М.И. Прудкина», чья манера была ближе МХАТу. И Кторову выпало играть вводы: Шервинского в «Днях Турбиных» после Прудкина, Джозефа Сэрфеса в «Школе злословия» в очередь с ним же.
Резкий перелом произошел, когда он сыграл Шоу в «Милом лжеце» и старого князя Болконского в фильме С. Бондарчука «Война и мир». То были великие создания. У Толстого сказано: «Невысокая фигурка старика с маленькими сухими ручками и серыми висячими бровями, иногда, как он насупливался – застилавшими блеск умных и молодых блестящих глаз». Таков был Кторов – Болконский.
Я знал Кторова последнего периода, постаревшего, избегающего лишних встреч, уходящего в тень и потому как бы видимого в отдалении. Издали он напоминал стручок: худой, небрежно одетый, в калошах, в стареньком пальто, погруженный в хозяйственные заботы. На сцене, наоборот, он был полон огня и оживлен, как художник, довольный своим творением. «Я слишком стар, слишком стар?» – спрашивал он в финале «Милого лжеца», и в этом вопросе слышался вызов. В строгом чистом рисунке роли не было и привкуса суховатой аскетической жесткости, свойственной прежним работам Анатолия Петровича. В его Шоу были боль и усталая несломленность, вольный разлив той стихии интеллекта и страсти, что бушевала в глубине его души.
Я приходил к А.И. Степановой за кулисы после спектакля, только-только задумывал писать книгу о ней. Обычно мхатовский водитель развозил их по домам, но Кторов иногда отказывался от машины и шел домой пешком. Жил он от театра недалеко, я провожал его. Так повелось – мы говорили о прошлом. Меня интересовал старый МХАТ, он этой темы избегал, но охотно касался московской жизни 30-х годов. Помню, как однажды, проходя мимо гостиницы «Центральная», он сказал:
– А вы знаете, что она раньше называлась «Люкс», в ней жили деятели Коминтерна. В конце 30-х они влачили странное, ирреальное существование, боялись высунуть нос на улицу… Правда, это их не спасло, – закончил он разговор.
Кторов принадлежал к тому слою людей, кто не мог понять, почему тело Сталина, удаленное из мавзолея, все еще покоится на почетном месте у Кремлевской стены. Эра Сталина была для него кошмарным прошлым, связанным со страхом, запретами, террором, хотя говорил он об этом с большой осторожностью. Он был уверен, что настанет время, когда «все станет известно». До этого он не дожил.
Однажды мы присели в пустом зале филиала МХАТ на улице Москвина, и он кратко рассказал, как познакомился со Степановой, как возникла их дружба, как познакомила его Ангелина Иосифовна с Бабелем. Рассказал, что Бабель первым произнес на съезде писателей в 1934 году слова о «героизме молчания», они стали символом сопротивления режиму, который тогда связывали с Ягодой. Уже потом я узнал от него, что Бабель познакомился с женой Ежова, ходил к ней в гости, понимая, насколько это опасно, но ему хотелось, как он говорил, «разгадать загадку». Однажды заговорили о Пильняке.
– Его расстреляли как японского шпиона, так говорили. Он действительно был в Японии, версия выглядела правдоподобной. У Ангелины Иосифовны должны быть его письма, он был влюблен в нее, я это знал, хотя в театре об этом было мало известно… Она умеет молчать, а я что-то разговорился, – заметил он, заканчивая разговор.
Я вернулся домой под сильным впечатлением. Встретившись с Ангелиной Иосифовной, первым делом спросил ее о письмах Пильняка. Она ответила, что они были, но Александр Александрович (Фадеев – муж актрисы) настаивал, чтобы она их сожгла, о чем она теперь очень сожалеет, «кто знал, что все изменится».
– Вы знаете, что у нас происходило в конце 40-х? – однажды
