об организации редакции. Члены совещания находили необходимым для прочности дела не вверять судьбу его одному лицу. Согласились учредить комитет, который должен ведать денежными средствами, а для заведования внутренним содержанием газеты пригласить редактора.
Тут Ядринцев объявил, что он примет участие в газете и приведет в нее за собой своих друзей-сибиряков только под условием, чтобы ему было гарантировано редактирование газеты в направлении, желательном для сибирских патриотов<…>
Летом этого года в Иркутске начала выходить «Сибирь». Впрочем, ей пришлось споткнуться на первом же шагу: все было приведено в порядок, и вдруг, накануне выхода первого номера, от полицеймейстера получается запрещение. Редакция подвергается обыску.
На службу в редакцию был приглашен один ссыльный, учившийся некогда в нижегородской семинарии; это был несчастный молодой человек, проматывавший на водку все, что ему ни подадут; добрый, услужливый и даже очень привязывающийся, везде у всех снискивающий себе благорасположение, но с каким-то дефектом в мозгу. Относительно нравственных вопросов у него в голове царила анархия. По-видимому, он мог быть верен своему благодетелю только пока он его видит перед собой, а как только благодетель скрылся с глаз, он уже поддается всецело другим влияниям и другим расчетам. Этот молодой человек при заведении конторы оказался очень способным и усердным помощником. Он написал донос, обвиняя редактора и сотрудников в противоправительственных стремлениях.
Редакцию всю переворошили, но ничего в ней ни опасного для государства, ни дерзкого для местной администрации не обнаружили. И газета, после маленького преткновения, стала выходить.
С первых дней издания мы стали неутомимыми сотрудниками «Сибири», издававшейся в Иркутске. Ядринцев посылал статьи из Петербурга, я из Крыма. <…>
Статьи Ядринцева придали газете «Сибирь» направление, которого не замечалось в ранее выходивших в Иркутске газетах. Ничего неожиданного не было, если такое направление отсутствовало в «Сибирском Вестнике», издававшемся в Иркутске, под редакцией Бориса Милютина; но его не было заметно и в газете «Амур», который редактировался сибиряком Загоскиным <…>.
Никто до Ядринцева не обобщал интересов Сибири. Любовь к ней сказывалась; она воодушевляла сибирских писателей, но сибирской туземной интеллигенции не было указано целей, которые объединили бы ее от края и до края в практической ее деятельности.
Первый, кто сделал это, был Ядринцев. Он указал две-три задачи, в разрешении которых была заинтересована вся Сибирь, а не одна какая-нибудь часть ее.
С первых же страниц «Сибирь» превращается в орган для разработки интересов о сибирском университете и об отмене ссылки в Сибирь. Клиндер издавал свою «Сибирь» совсем в других интересах: для пропаганды в Сибири идеи о проведении через Сибирь железной дороги. Разница между двумя изданиями громадная.
Клиндер хотел оказать услугу метрополии. (Вернее сказать, Клиндер никому не собирался служить, и сибирская железная дорога была у него только на языке. Теперь даже трудно определить, с каким расчетом он предпринял это издание. Скорее всего – надо думать, что он рассчитывал эксплуатировать звание издателя газеты для своих личных денежных или чиновных целей.) Ядринцев сделал газету печатным органом колонии.
Конечно, здесь он чувствовал себя более на месте: он здесь находил больше внимания и сочувствия к своим речам. <…>
Ядринцев переносит свою литературную деятельность в «Сибирь» и становится сибирским барабанщиком; никакого параллельного явления на казанской почве не замечается. Есть разница в строе и условиях жизни Камско-Волжского края, с одной стороны, и Сибири – с другой.
Провинциальная интеллигенция обижается тем, что толстый журнал может выходить только в столице. Сущность обиды не в том, что ни на одной толстой книжке не стоит пометки: «Казань». Если провинция нуждается в свете, который исходит из толстого журнала, она может выписать журнал из столицы, и то, что она в нем ищет, – просветления или наслаждения, – журнал принесет ей в полной мере, независимо от того, в какой типографии он напечатан. Дело не в том, где печатаются эти ценности. Обидно то, что все умственные силы, работающие для той огромной территории, на которой раскинута провинция, все выдающиеся умы и специалисты, литераторы, поэты, художники, музыканты, ученые, техники, все деятели науки и изобретатели – все они сосредоточены на небольшом клочке земли, все сбиты в кучу, и из этого тесного угла, лежащего на краю империи, разбрасывают свои знания по всей провинции, а сама провинция в этой благородной работе лишена возможности участвовать. Творчество, в искусстве ли, в науке ли, все равно, – самый высокий дар, которым природа облагодетельствовала человека. И из разных неравноправий, созданных злой судьбой человечества, самое обидное неравноправие – это неравенство в правах на творчество. Вот рядом с вами творцы культуры, цари жизни; вы преклоняетесь перед ними за те благодеяния, которые они вам доставили; они счастливцы: они сознают свое значение для жизни, и совесть их спокойна. А вы, обитатель глухой провинции, по сравнению с ними умственный парий.
Вблизи от столицы эта обида менее чувствительна. В Нижнем Новгороде она чувствуется слабо, в Казани – несколько более, но на такой далекой окраине, как Сибирь, эта несправедливость кричит до самых небес. Вот почему протест против столичной монополии к западу от Уральского хребта совершается с паузами и иногда надолго замирает, а на отдаленных окраинах стучит в стены беспрерывно. Неравенству в участии в государственном законодательстве положен конец. И за отдаленными провинциями признано право законодательного творчества. Правда, это право даровано далеко не в тех размерах, которые желательны, но все-таки в этой сфере дан толчок. В правах же творчества в области культуры еще ничего не сделано, и даже приступа к изменению положения не предвидится.
<…> Несколько десятков лет, прошедших с того времени, убедили меня, что причина провинциального безмолвия заключается не в сонливости провинции, а в строе общественной жизни. Только в корне изменив существующие условия общественной жизни, можно получить другие результаты. <…>
Мечта о сибирском университете
В этом же году Сибирь еще была обрадована одной крупной новостью. Еще до отъезда Ядринцева в деревню был поднят в Петербурге вопрос о сибирском университете, по инициативе вновь назначенного генерал-губернатора Западной Сибири Николая Геннадиевича Казнакова[200]. Относительно того, кто дал последний толчок этому делу, образовалось в обществе две версии: одна ядринцевская, другая Флоринского[201], первого попечителя западно-сибирского учебного округа; одна – литературно-общественная, другая – кaнцeляpcкaя.
Идея о сибирском университете, конечно, бродила в Сибири задолго до Флоринского и Ядринцева. Население знало, что Демидовым отложена сумма на открытие университета в Тобольске, и мечта об университете не замирала в нем, по крайней мере в лице его выдающихся и молодых членов. Когда я приехал в Петербург в
![Мифы и легенды. Боги и герои Древней Греции [сборник 2012, худ. А. Лебедев] - Григорий Николаевич Петников](/uploads/posts/books/383080/383080.jpg)
