свобода свободна, она не зависит ни от чего сущего и тем более от тебя или окружающего пространства (условно, той самой среды, о которой шла речь выше). «Предмет не меняется, но что — то исчезает, пока ты растешь. На самом деле это „что — то“ теряешь ты, необратимо проходишь каждый день мимо самого главного, летишь куда — то вниз — и нельзя (! —
О. Б.) остановиться» (с. 386). Условно говоря, «вырастая» из детей во взрослых, мы из свободных становимся заключенными. Взрослые «хотят, чтобы ты стал таким же, как они; им надо кому — то перед смертью передать свое бревно» (с. 379). Ты теряешь свободу уже только потому, что ты живешь; ты становишься виноватым уже только потому, что ты был свидетелем и со — участником этого мира. «Получается, что просто видеть этот мир уже означает замараться и соучаствовать во всех его мерзостях» (с. 386).
Но трагической интонации у Пелевина, как и у Довлатова, не возникает: «Но что из того? Дело в том, что мир придуман не людьми — <…> как бы они ни мудрили, они не в состоянии сделать жизнь последнего зека хоть сколько — нибудь отличной от жизни самого начальника хозяйственной части. И какая разница, что является поводом, если вырабатываемое душами счастье одинаково? Есть норма счастья, положенного человеку в жизни, и что бы с ними ни происходило, этого счастья не отнять» (с. 386).
На примере этого рассказа можно проследить, что Пелевина не интересует близко — окружающий его мир (например, мир социальный, или, как в данном случае, тюрьма), он ориентирован на мироздание, на Вселенную, на космос. В его художественном пространстве «практика» окружающего мира потеснена «теорией» философского универсума[189].
После Довлатова и Пелевина развитие лагерной темы приостановилось, ее эволюция пошла в двух направлениях: с одной стороны, по пути возвращения к проблемам и конфликтам, уже затронутым в литературе предшествующих десятилетий, свидетельством чему могут быть повести Л. Бородина «Правила игры»[190] или В. Маканина «Буква „А“»[191], с другой — в направлении совершенствования художественной фактуры и оттачивания приема, смыкания с литературой абсурда, впрямую не связанной с темой лагеря. На современном этапе «лагерь» перестал быть собственно темой, оставаясь обширной и емкой метафорой современного существования.
Между тем значение лагерной темы в истории современной русской литературы состоит не только в том, что она вынесла на обсуждение факты, ранее запретные, и материал, прежде недоступный, но в том, что она закрепила в художественной литературе образ героя простого, обычного, «среднего», ставшего опорным звеном в эстетике деревенской прозы 1960–1970 — х годов, а позже послужила одной из отправных точек концепции абсурдизма в постмодернистской литературе 1980–1990 — х годов.
Только указанными героями кураевский список «сотрудников органов» не исчерпывается. Проходными фразами, не — очень — заметными ремарками Кураев указывает на то, что едва ли не все обитатели квартиры так или иначе связаны с органами. Например, замечание о характере работы одной из героинь, едва прорисованной в романе Валентины Подосиновой, звучит так: работать «в „Крестах“ ей нравилось, как и каждому человеку с крутым характером и склонностью к порядку», «она свободно ходила на зону и подменяла, если надо, выводных» (с. 401). А жена квартуполномоченного Окоева «работала по найму в тех же учреждениях, где нес службу муж», «контролером за посылками и передачами» («по — своему редкая и увлекательная профессия», с. 272). Последняя реплика об оценке рода занятий Окоевой, слова «в Крестах ей нравилось» о Подосиновой, как и фраза «чистая работа в канцелярии большой хорошей тюрьмы очень возвысила Валентину в собственных глазах» (с. 401, выд. нами. — О. Б.).
Тюрьма, зона, лагерь могут оказаться в представлении героев Кураева «хорошими», тогда как, например, швейное производство (как у Веры Павловны из «социалистической утопии» Н. Чернышевского), на котором пришлось работать матери и дочери Подосиновым, описывается рассказчиком так: «<…> старухи матом крыли, матюки звенели в дамском собрании дай боже, хоть святых выноси, как только Карл Маркс не краснел на портрете <…>» (с. 403).
Таким образом, растушевывая, лишая четкости и определенности параллель «лагерь // государство», «тюрьма // государство», характерную для строго реалистического повествования о лагере у Солженицына и Шаламова, Кураев, вслед за Довлатовым (и отчасти Владимовым), «затаптывает» нейтральную территорию между зоной заключения и свободной зоной. Он по — постмодернистски легко (не заметно и не акцентированно), без ощутимого трагизма, свойственного Солженицыну и Шаламову, доводит до сознания читателя мысль о том, что «зона раскинулась по обе стороны запретки» («Зона» С. Довлатова).
Глава 6. Исторические аспекты «темы о России»
Историческая романистика нового времени
Обращение к более или менее отдаленному историческому прошлому Отечества, выразившееся как в непосредственном интересе к истории, так и в усилении историзма при осмыслении явлений сегодняшнего дня, стало объективной потребностью времени, «могучим и неодолимым инстинктом» (И. Волгин). Условно говоря, если военная и лагерная проза были нацелены на примеры проявлености народно — национального характера в обстоятельствах определенной социально — общественной формации, если деревенская проза была ориентирована на анализ длительных процессов формирования и современной трансформации национального облика, то начинавшийся подъем исторической прозы был связан со стремлением постичь их истоки, без осознания которых на новом этапе уже нельзя было объективно оценить особенности национального социума и своеобразие его современного варианта. «Исторический роман — это роман во многом и современный <…> автор, воссоздавая прошлое, вольно или невольно соотносит его с настоящим. Возникающие сплошь и рядом аналогии между историей и современностью закономерны <…>» (В. Пикуль).
Историческая романистика 1960–1990 — х годов может быть представлена обширным рядом имен. Среди них и классики исторического романа, немало сделавшие в этой области еще в предшествующие десятилетия (С. Бородин, М. Шагинян, Н. Задорнов), и писатели, пришедшие в историческую прозу уже после того, как создали значительные произведения о современности (В. Шукшин, Ю. Трифонов, Б. Окуджава, В. Чивилихин, И. Калашников, В. Лебедев, Ю. Лощиц), и те, чье творчество прочно связано с собственно исторической тематикой (Д. Балашов, В. Пикуль, Ю. Давыдов, В. Бахревский).
Представленная столь различными именами, современная художественная литература о прошлом многолика и разнообразна. Писатели — историки говорят о Древней Руси и средневековье, об эпохах Ивана Грозного и Петра Первого, погружаются в ХVII и ХVIII века, анализируют перелом эпох конца ХIХ — начала ХХ века. В жанровом отношении современные произведения о прошлом варьируются от исторических миниатюр до эпопей, воплощаются в виде повестей — хроник и философских романов, лирических эссе и биографических повествований.
Обостренный интерес современных писателей к истории питается традиционным для русской мысли вопросом — «откуда есть пошла
