где Роман Николаевич рассказывает о судьбе своей диссертации, украденной лисой, принявшей (?) вид слависта Тораяма (т. е. «тигровая гора»! Беглый поиск никаких сведений о Тораяме не предоставил). Не метафора ли это сверхсекретной работы в НКВД, из-за которой статья о лисах (да была ли она?) так и осталась неопубликованной? Этот
эпрбуирт пока остается без ответа; а начать следует, пожалуй, с краткого обзора советского востоковедения.
* * *
Ни для кого не секрет, что востоковедение как наука всегда было связано со внешнеполитическими интересами. После 1917 года цель осталось той же, а вектор изменился: большевики, придя к власти, стали уделять особое внимание праву наций на самоопределение. Добавим к этому идеи «мировой революции», которая рано или поздно должна была охватить весь земной шар, – и ясно, что изучение Востока было важнейшим инструментом для ее экспорта и потенциального освобождения народов всего мира от т. н. колониализма, гнета и эксплуатации – «освободительной борьбы угнетенных народов желтого и черного континентов против империализма»[370], как писал М. П. Павлович, руководитель основанной в 1921 году Всероссийской научной ассоциации востоковедения, объединившей все предыдущие востоковедные общества.
Если полистать журналы и газеты тех лет – Новый восток, Жизнь национальностей, Революционный Восток, – то в глаза бросается огромное количество статей, посвященных как народам бывшей Российской империи, так и Китаю, Турции, Индии, Персии и другим странам, изображаемым весьма сочувственно. Обзоры прессы, сведения о политике и экономике, травелоги, статьи о политических движениях – всё это рисовало Восток как арену будущей политической борьбы.
Одна страна в этот образ вписывалась не до конца: Япония.
Япония, хоть и восточная страна, воспринималась как империалистическая держава, власть которой мешала делу потенциальной мировой революции. Поэтому статьи о ней носили гораздо более настороженный, критический, а подчас и враждебный характер: с критикой внешней политики и сочувствием рабочему классу – даже несмотря на установление дипломатических отношений между Японией и СССР в 1925 году.
Разумеется, здесь политическая сущность советского востоковедения показала себя во всей красе. Начинают выходить труды, посвященные истории, политике, экономике Японии, а к концу 1930-х – военные словари и разговорники[371]. Появляются институции в Москве и Петрограде с аббревиатурами вроде ЛИЖВЯ и КУТВа; продолжает деятельность – несмотря на все административные преобразования – Восточный институт во Владивостоке, где уже сложилась целая школа японоведения.
И всё же нельзя сказать, что востоковедение в те годы было в основном практико-ориентированным. Филология, как изучение языка, тоже занимала важное место: три японоведа, Н. И. Конрад, Н. А. Невский и Е. Д. Поливанов, оставили многочисленные труды, посвященные языку, истории и культуре. Н. И. Конрад также выступил и как переводчик классической литературы: в начале 1920-х появляется его перевод «Исэ-моногатари».
Впрочем, на этом фоне исследования современной японской литературы особенно не выделялись. Можно вспомнить очерк Г. Ксимидова или те же лекции Конрада, посвященные мэйдзийской литературе. Переводы современной литературы, в основном марксистско-пролетарского толка, выходили на русском языке – но всё же о Японии в СССР, по общему мнению, знали куда меньше, чем об СССР в Японии.
* * *
Появление в 1934 году книги Р. Н. Кима «Три дома напротив соседних два» переоценить сложно. Очерк-памфлет, высоко оцененный М. Горьким и В. Шкловским, сначала вышел в альманахе Год шестнадцатый, затем уже отдельным изданием.
Трудно вспомнить другую книгу, посвященную именно новой японской литературе, начавшейся с реставрации Мэйдзи, с середины XIX века. Следующая – «История современной японской литературы» – перевод с японского языка под редакцией Н. И. Конрада, выйдет только в 1961 году и останется последним обзором по сей день – не считая нескольких исследований, посвященных отдельным писателям, эпохам или направлениям[372]. Тем ценнее свидетельство Кима, пестрящее именами и названиями, позабытыми в Японии и неизвестными в России. Свидетельство не историка, но современника, человека, который явно был знаком с тем, о чем пишет.
И в то же время нельзя сказать, что «Три дома…» – полноценный исторический очерк. Да, Ким дает обзор литературы, но в нем практически отсутствуют поэзия и драматургия; нет ряда направлений и жанров, а многие, ныне известные писатели-классики (вроде Акутагавы Рюноскэ) – всего лишь «мэтры», напыщенные, смешные, интересующиеся исключительно собой и своей жизнью и пытающиеся изложить ее в малоинтересной прозе – и в то же время его наблюдения важны и поныне; их отзвуки можно найти и в современных трудах о японской литературе эпох Мэйдзи, Тайсё и начала Сёва.
В духе времени, требующем отдавать дань пролетарской литературе, Ким ласково отзывается о марксистских авторах, смягчая свою безбрежную иронию в рассказе о журнале Сэнки – «Боевое знамя». И в то же время из рассказа практически исчезают отдельные авторы и произведения; исчезает собственно литература: остаются только стачки, подполье, боевые приемы, аресты, флаги, ребусы, описания нелитературного и ххх.
Такая неравномерность «Трех домов…» как раз служит поводом для очередного эпрбуирта:
Насколько Р. Н. Ким был знаком с японской литературой? На чем он основывался в процессе написания «Трех домов…»? Откуда журналы, цитаты из которых приводятся в книге? На какие источники он опирался? – ведь некоторые термины, упомянутые в ТД, встречаются «на полях», в забытых исторических обзорах и изданиях.
Вряд ли перед автором была целая библиотека японской литературы. Подробное описание мэйдзийской литературной жизни сменяется цитатами из гаппьокаев журнала Синтё, а затем переходит в описание нелитературного быта пролетарских классов. Литература умирает. Не все цитаты удалось идентифицировать; кроме источников, указанных самим Р. Н. Кимом, наверняка были и другие, нами незамеченные. К сожалению, библиотека[373] Р. Н. Кима пропала при обыске, поэтому остается только зафиксировать эпрбуирт и идти дальше – а вернее, вернуться назад.
* * *
В 1926 году Борис Пильняк, известнейший советский писатель, посетит Японию. Через год выйдет его книга «Корни японского солнца» – один из первых японских травелогов[374]. Ее будут сопровождать глоссы Р. Н. Кима – «Ноги к змее»; еще через год они напишут совместную статью о «Японской пролетарской литературе».
«Ноги к змее» интересно читаются и сами по себе, вне книги Пильняка; по форме они напоминают известную книгу Бэзила Чемберлена «Things Japanese», представляющую собой алфавитный сборник заметок о Японии. Прибавим к этому орнаментальный стиль Кима, его осведомленность в разных предметах, а также очередную россыпь эпрбуиртов. Вот заметка третья, посвященная «Синоби», заканчивается упоминанием французской статьи Мабия, книги Фердинанда Тухая и повести о Дзирайе, спасителе бедных. В первых двух ни синоби, ни ниндзя даже не упоминаются, а о Японии говорится мельком. К чему это?[375] Или глосса девятая, посвященная лисьему культу и японским суевериям: существовал ли молодой японский славист Тораяма? (Ни в списках членов общества «Москва-кай», ни в сведениях старших японоведов таковой не встречается, зато его фамилия напоминает о Торияме Сэкиэне,
