чем я и займусь в ближайшее время.
Второй визитёр тем временем извлёк небольшой кожаный футляр и бережно уложил туда флаконы. Его пальцы двигались с хирургической точностью, но я заметил: когда он прикоснулся к стеклу, его бледные пальцы на мгновение порозовели. "Живые слёзы" пробуждали жизнь даже в этих куклах. И это ему, похоже, было приятно.
Интересный эффект.
– Барон заинтересован в постоянных поставках, – произнёс первый визитёр. – Ежемесячно. Объём – в четыре раза больше сегодняшнего.
Четырёхкратный объём. Шестнадцать флаконов в месяц. Я прикинул в уме, что такое количество нереально получить без вреда для леса.
Если тянуть слишком часто, деревья начнут слабеть. А ослабленный лес – это открытые врата для тварей из аномальной зоны. Да и ко всему прочему, моя магия будет восстанавливаться куда дольше, потому что всё взаимосвязано.
– Нет, – отрезал я.
Слово прозвучало в тишине кабинета как удар топора по колоде.
– Следующая партия будет через три месяца. Не раньше. И только если деревья восстановятся полностью. Лес – не фабрика. У него свой ритм. Я не намерен его ломать, – закончил я.
Первый визитёр выдержал паузу. Затем наклонил голову – ровно на два градуса, как маятник часов:
– Барон ценит редкое. Но он не привык к отказам.
В его голосе появился новый оттенок. И я услышал в этом предупреждение. Как табличка "Осторожно, высокое напряжение" на столбе.
Я почувствовал, как в груди разлилось знакомое тепло – дар отреагировал на чужую волю, поднялся из глубины, готовый защищать. За окном кабинета ветви старого ясеня качнулись, хотя ветра не было. Тени от листьев поползли по стене, удлиняясь, складываясь в причудливые узоры.
– Передайте барону, – проговорил я ровно, глядя первому визитёру прямо в мёртвые глаза, – что я тоже не привык, когда мне диктуют условия в моём собственном доме. Три месяца. Это не обсуждается.
Тишина.
Затем первый визитёр плавным движением достал из нагрудного кармана визитную карточку и положил на стол. Тёмный пергамент. Перевёрнутые песочные часы – та же печать, что была на документе Ладыгина.
Карточка была холодной. Я почувствовал это даже не касаясь – от неё исходил тот же неприятный, чужеродный холод, что и от пергамента в портфеле купца.
– Барон свяжется с вами лично, – произнёс визитёр. – Он ценит… редких людей.
Они поднялись одновременно. Синхронно развернулись. Вышли, не попрощавшись. Через минуту чёрный лимузин беззвучно развернулся и уплыл по тракту, как похоронная ладья по реке. Смотря на это из окна, я с облегчением выдохнул.
Потом взял карточку двумя пальцами, обернул в тряпицу с сушёной полынью и зверобоем и убрал в нижний ящик стола. Выбрасывать не стал – это было бы глупо. Но и в кармане ей не место. Пусть лежит как напоминание о том, что в мою жизнь постучался кто-то, с кем шутки могут оказаться опаснее, чем все интриги Шатунова и Озёрова вместе взятые.
Архип заглянул в дверь, как только затихло урчание двигателя.
– Ну и публика, Всеволод Сергеевич, – он передёрнул плечами. – Я, конечно, всякого навидался, но эти двое... У них сердца есть вообще?
Видно, что Архип узнал от Елизаветы много нового. Готов поклясться, что месяц назад он и не догадывался о таком явлении, как пульс.
– Есть, – ответил я, убирая конверт с деньгами в сейф. – Но не их собственные. Ладно, Архип, пойду спущусь к нашей гостье. Пора познакомиться по-настоящему.
Ярина Веретянникова сидела не в кресле, а на подоконнике. Босые ноги свесились вниз. Она дёргала пальцами, как будто ей физически тяжело было сидеть на одном месте.
Плащ она скинула, и под ним оказалась простая льняная рубаха, подпоясанная верёвкой, на которой болтались мешочки, склянки и что-то отдалённо напоминающее высушенную жабу.
Волосы – тёмные, с рыжим отливом – были собраны в небрежный узел, из которого во все стороны торчали веточки и листья. И я не был уверен, что все они застряли случайно.
Три чемодана стояли у стены. Хотя “стояли” – громко сказано. Самый маленький подрагивал, средний периодически щёлкал замком, а крупный, кажется, тихо урчал. Или мне показалось.
– Наконец-то! – Ярина спрыгнула с подоконника, едва я вошёл. – Я думала, ты до вечера будешь своих мертвецов развлекать.
– Они не мои, – заметил я, садясь за стол. – И не мертвецы. Хотя от живых людей в них осталось немного. Присаживайся. Чай будешь?
– Терпеть не могу чай, – заявила она, но плюхнулась в кресло. Самый маленький чемодан тут же запрыгнул ей на колени и затих, как послушный пёс. – У тебя есть квас? Или хотя бы вода из родника, а не из трубы?
– Степан, – позвал я, – принеси нашей гостье воды из колодца. Той, что у санатория.
Пока мы ждали, я рассматривал её. Ярина Веретянникова. Последняя из рода, который когда-то был союзником Дубровских. Валерьян сказал – "огонь". Пожалуй, точнее было бы сказать – "лесной пожар". Непредсказуемый и неуправляемый.
Но кое-что меня заинтересовало. Когда я схватил всех корнями у крыльца, её чемоданы упали. Значит, её концентрация сбилась. "Одушевление" требует постоянного контроля. Это не как мой дар, который работает почти на инстинктах. Её магия – тоньше, деликатнее и, судя по всему, куда более капризна.
Степан принёс воду. Ярина отпила, одобрительно кивнула и впервые посмотрела на меня без вызова.
– Хорошая вода. Лес твой… здоровый. Я чувствую. Деревья поют. Не часто такое встретишь.
– Я за ними слежу, – кивнул я. – Валерьян сказал, ты можешь помочь мне с Тенелистом. Расскажи, что знаешь.
Её лицо изменилось. Сначала дрогнули губы, потом потемнели глаза. Чемодан на её коленях заворочался, почуяв перемену настроения хозяйки, и тихо заскулил – как собака, которая чует грозу.
– Знаю, – сказала Ярина, и голос её стал глуше. – Я знаю про Тенелиста больше, чем хотелось бы. Потому что он сожрал мой лес. Тот, в котором я выросла!
Она замолчала. Потянулась к поясу, отвязала один из мешочков и вытряхнула на стол горсть земли. Земля была чёрной, но не как плодородный чернозём – чёрный, как уголь.
Мёртвой. Мой дар от одного взгляда на неё отшатнулся, как от ожога.
– Это всё, что осталось от рощи Веретянниковых. Шестьсот лет росла. Три поколения моих предков вливали в неё силу. А Тенелист выпил её! Будучи ещё подростком, я проснулась утром, а вокруг – сплошь один пепел. Деревья стояли, но они были пустыми.
