слегка направлять и оберегать в течение долгих лет, пока не наступит переломный момент. И ты видишь, как события в мире смертных выходят из-под контроля. Это результат неспешной, терпеливой работы сил зла. И как это часто бывает, силы порядка медлили с ответом, благодушные, вялые, оказались неспособны взять инициативу. Неспособны действовать. Что ж. Сегодня мы это исправили.
– Что вы имеете в виду? – спросила я.
Августа посмотрела на меня чуть виновато.
– Тебе не понравится то, что я скажу.
– Не сомневаюсь, – проговорила я хмуро.
Некоторое время мы молча шли по Разбитой Тропе.
– Рамайя – чрезвычайно опасный демон. Это один из военачальников Казивара. Он копил силы и готовил нападение на мир смертных. Если ему это удастся, сложно представить, чем все обернется. В ответ на эту угрозу Нема приказала своим Стражам Святилища остановить его.
– Ангелы, – догадалась я. – Золотые ангелы.
При их упоминании лицо Августы словно озарилось.
– Да, – сказала она мечтательно. – Это в самом деле ангелы. Прекрасные, совершенные создания. Личная гвардия Немы, – улыбка на ее лице померкла. – Метка Эгракса у тебя на груди служит маяком. Ты это уже знаешь. Нам известно, что Рамайя пытался найти подходящее вместилище для…
Внезапно все встало на места.
– Вы использовали меня как наживку, – сказала я. – Ловушку, чтобы заманить его.
Я отреагировала куда более сдержанно, чем ожидала. Причиной тому была странная пограничная атмосфера загробного мира, словно притуплявшая чрезмерное проявление эмоций.
Августа кивнула.
– Прости, Хелена. Но мы долгое время только и делали, что реагировали. Пытались заткнуть дыры. Вычерпать воду. Наконец-то пришло время… – она сжала кулаки, – …что-то сделать. Клавер пытался посредством прорицателей открыть портал в загробный мир и призвать Рамайя. Ты единственная в мире смертных, чья душа подсвечена маяком и кого оберегают ангельские сущности. Вынудив его нацелиться на тебя, мы смогли пресечь эту попытку еще в зародыше.
– Что, если бы у вас не вышло? – тихо спросила я, разглядывая камни у себя под ногами.
Августа поджала губы.
– Это был тщательно выверенный риск, – сказала она затем.
– Что ж. Рада слышать.
Мы остановились. Тропу рассекала громадная трещина и преграждала нам путь.
– Моя задача – оберегать тебя, – сказала Августа. – Сделать все, чтобы дух оставался привязанным к телу. Всякий раз, когда ты входишь в священные измерения, я должна проследить, что ты сможешь их покинуть. Другие, лучше и осведомленнее меня, готовятся к предстоящей войне. И попытаются остановить Рамайя, потому что он не оставит попыток проникнуть в мир смертных.
– Но ведь Стражи остановили его, – сказала я. – Остановили же?
Августа покачала головой.
– Стражи лишь не дали прорицателям завершить ритуал. Даже таким могущественным существам, как Стражи Святилища, нечего противопоставить такому демону, как Рамайя. Когда связь оказалась оборвана, ритуал прервался, и Рамайя просто вернулся на свое место, точно брошенный в воду камень.
– Они попытаются снова?
– Думаю, да, хотя это будет не так просто. Это далеко не примитивная магия, а мы убили немало прорицателей, способных наносить нужные руны.
С минуту мы стояли в молчании.
– Что же дальше? – спросила я.
– Я тебе кое-что покажу, потом ты можешь возвращаться. Идем.
* * *
Мы спустились по другую сторону Разбитой Тропы в бесплодную пустошь, укрытую черным пеплом и пылью. Передвигаться по ней было все равно что брести по песку, и в мире смертных такой переход стал бы губительным для легких и мышц. Здесь же путешествие выматывало разве что своей монотонностью.
Я не замечала, как менялся пейзаж вокруг. Это происходило медленно, едва уловимо и ненавязчиво. Долины пепла уступили место черным стекловидным зубцам, и пробираться среди них приходилось с большой осторожностью. В какой-то момент мне привиделось какое-то движение в отдалении, некий бродяга в плаще, но видение быстро развеялось.
В конце концов Августа привела меня в пещеру. Поначалу я приняла ее за природное образование, но затем поняла, что это не пещера, а нутро. Это были внутренности животного. Мы стояли посреди его грудной клетки, и ребра окружали нас подобно ятаганам, давно вросшим в породу.
По другую сторону находился Бартоломью Клавер.
Я взвизгнула.
– Не бойся, – проговорила Августа. – Это не он. Не в прямом смысле слова. Это его проявление, отголосок его души.
Я приблизилась к патре. Обнаженный и бледный, Клавер был окутан тусклым, неземным свечением и, как Вестенхольц, врастал в окружающую материю, словно его тело прилепили к скале глиной. Его лицо было мокрым от нескончаемого потока слез, и рот двигался в… испуге? Ужасе? Мольбе? Чем бы ни была эта спектральная креатура, она явно испытывала тягчайшие муки.
– Что это? – спросила я.
Августа пожала плечами.
– Отголосок, как я уже сказала. Фрагмент его души. Я его не искала, наткнулась случайно. Впрочем, такие вещи как будто сами меня находят.
Я смотрела на человека перед собой. Такого тщедушного, жалкого. Обреченного на вечные муки.
Я протянула руку и коснулась пальцами его груди…
* * *
Бартоломью Станислаус Клавер родился в Имаштадте, в Гуличе. Это был самый обычный город. В ясный день можно было разглядеть верхушки имперской крепости в Баденбурге, и это, возможно, была единственная местная достопримечательность.
Клавер был младшим из двух сыновей. Родители его достатком не отличались, а детство было немногим примечательней родного города. Его старшего брата прельщала военная служба, поэтому Клаверу, не по годам смышленому и развитому, была уготована карьера законника или священнослужителя.
Время шло, Клавер и его брат росли. Когда умер их отец, они унаследовали его состояние. Брат был строптив и вскоре потерял место оруженосца. А затем в Имаштадт явился вербовщик храмовников в поисках людей, готовых сражаться в Пограничье. Клавер умолял брата остаться, но тот примкнул к храмовникам. Ему было суждено погибнуть через год в битве при Адальбурге.
Клавер поступил в джадранский монастырь. Он отрекся от отцовского наследства, приняв обет бедности, хотя орден Джадранко этого не требовал. Если бы его мать не покончила с собой после вести о гибели старшего сына, ей пришлось бы нищенствовать.
Утрата самых близких людей в течение нескольких лет подстегнула его набожность. Стало очевидно, что джадранцы недостаточно аскетичны для него. В дни святых они устраивали слишком пышные празднества, не блюли обет безбрачия и не подвергали себя самобичеванию, как это делал Клавер. Он совершал долгие, изнурительные паломничества по лесам Гулича и затем, в тишине и одиночестве, яростно хлестал себя по спине кожаным шнуром. Мне привиделось, как однажды обенпатре, а также несколько монахинь и лекарь обрабатывали глубокие сечки на его плечах.
Он постился днями, а иногда и неделями. Уединялся в своей келье, размышляя над неманскими догматами. Изучал
