три раза больше.
— Откуда у москвичей столько? — не унимался Фомин. — У них же нет армии!
— У них есть деньги, — ответил Никитин, не отрывая взгляда от колонны под ними. — Очень много денег.
— Георгий Викторович, — Черкасов собрался с духом, — если они не остановятся на Пулковских высотах, мне нужен приказ открыть огонь. Нужно понимать наши правила…
— Никаких правил, — оборвал его Никитин. — Сажайте вертолёт.
Оба генерала уставились на него.
— Куда сажать? — не понял Фомин.
— Перед колонной. На шоссе, — холодно произнёс граф, не сводя взгляда с колонны.
— Ваше сиятельство, вы не можете… — начал Черкасов.
— Я хочу поговорить с тем, кто ведёт эту колонну, — оборвал его Никитин.
— Поговорить?! — Фомин привстал с места, но вертолёт резко нырнул вниз и он упал на своё место. — Георгий Сергеевич, там неопознанная вооружённая колонна из нескольких сотен единиц техники, которая движется на столицу и не выходит на связь! Это не ситуация для разговоров, это ситуация для…
— Для чего? — Никитин повернулся к нему. — Договаривайте, Фомин.
Генерал осёкся.
— Я выйду и поговорю с ними, — спокойно сказал Никитин. — Лично.
— Это самоубийство! — Черкасов вскочил, насколько позволяли ремни. — Если с вами что-то случится…
— Вы забыли, каким родовым даром я обладаю? — Никитин холодно посмотрел на него и Черкасов осёкся.
Дар сверхрегенерации. Никитины восстанавливались после ранений, которые убивали обычных людей. Пули, осколки, ожоги – всё это было для Георгия неприятностью, но не угрозой. Именно поэтому Никитины были потомственными военными – не потому что любили войну, а потому что могли себе позволить не бояться её.
— Сажайте вертолёт, — повторил Никитин.
Фомин и Черкасов переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же мысль: он сошёл с ума.
— Экипаж! — крикнул Фомин в сторону кабины. — Не выполнять! Это безумие, мы не имеем права рисковать жизнью высшего руководящего состава!
Вертолёт продолжал снижение.
— Я сказал – не выполнять! — повторил Фомин, повышая голос.
Из кабины пилотов, не оборачиваясь, раздался спокойный голос:
— Вижу подходящий участок шоссе в двух километрах впереди колонны. Захожу на посадку.
Фомин побагровел:
— Пилот, вы что, не слышали мой приказ?!
— Слышал, господин генерал, — ответил голос из кабины. — Но за штурвалом этого вертолёта – капитан Александр Георгиевич Никитин, и приказы главы моего рода имеют для меня первостепенный приоритет.
Никитин позволил себе едва заметную улыбку. Сын даже не обернулся – просто сделал то, что считал правильным. Когда Георгий увидел его в кабине перед вылетом, он ничего не сказал. И Александр ничего не сказал. Они просто кивнули друг другу, потому что всё было понятно без слов.
Вертолёт пошёл на снижение. Фомин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а Черкасов вцепился в свои бумаги так, что костяшки побелели.
Машина коснулась мокрого асфальта и Никитин резко отстегнул ремни. Александр заглушил двигатели, и когда лопасти замедлились, наступила тишина, в которой был слышен только шум дождя, бьющего по металлической обшивке.
Никитин открыл дверь и спрыгнул на шоссе. Дождь тут же ударил в лицо, холодный и плотный. Он обернулся – Александр уже стоял рядом, в лётной куртке, без шлема, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.
— Я не просил тебя выходить, — сказал Георгий.
— Ты и не запрещал, — ответил сын.
Никитин посмотрел на него, потом на вертолёт, где за мутным стеклом виднелись бледные лица Фомина и Черкасова, которые и не подумали выйти.
— Пойдём, — сказал он и зашагал навстречу колонне.
Они шли по мокрому шоссе вдвоём, отец и сын, и за их спинами стоял вертолёт, а впереди, в пелене дождя, нарастал гул сотен двигателей и приближался свет тысяч фар.
Колонна остановилась в трёхстах метрах от них. Двигатели продолжали работать, фары горели, и в их свете дождь превращался в сплошную стену из золотых нитей. Никитин и его сын стояли на пустом шоссе, два силуэта в луче фар, и ждали.
Где-то в хвосте колонны загудел клаксон, потом ещё один, и звук пошёл по цепочке, пока не затих.
Головная машина – огромный бронированный тягач с московскими номерами – мигнул фарами три раза. Дверь со стороны пассажира открылась и на мокрый асфальт тяжело спрыгнула массивная фигура.
Даже в темноте и дожде Морозов был узнаваем. Огромный, широкоплечий, в военном кителе и меховом плаще, наброшенном на плечи, он шёл навстречу Никитину так, как ходят люди, привыкшие что дорогу уступают им, а не они. За его спиной из машины вылез ещё один человек – невысокий, в длинном пальто и с тростью. Никитин сразу же узнал его. Демидов. Старик шёл медленно, опираясь на трость, и дождь стекал по полям его старомодной шляпы.
Четверо мужчин остановились посреди шоссе, между вертолётом и колонной, между армией и купечеством, между Петербургом и Москвой.
Никитин смотрел на Морозова. Морозов – на Никитина. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по мокрому асфальту, и в свете фар их тени вытягивались и переплетались.
Георгий знал, что сейчас, в эту секунду, сотни людей с обеих сторон держат пальцы на спусковых крючках. Его солдаты, занявшие позиции на Пулковских высотах, смотрят в прицелы на колонну. Люди Морозова, сидящие в бронетехнике, готовы открыть огонь при первом выстреле. Один неверный жест, одна случайная очередь – и всё полетит к чертям.
Никитин коротко кивнул.
Морозов улыбнулся – широко, по-московски, всем лицом – и протянул руку.
Рукопожатие было крепким, настоящим, таким, после которого болят пальцы.
— Рад, что вы с нами, — хмыкнул Морозов.
Никитин высвободил руку и ответил:
— Я не с вами. Я со своими людьми. А они поверили в Уварова.
Морозов чуть наклонил голову, принимая ответ, а Демидов, стоявший чуть позади, негромко произнёс:
— Разумная позиция, генерал. Значит, договоримся.
Никитин посмотрел на старика, а затем обернулся туда, где за стеной дождя, в темноте стояли его войска. Те, кто пошёл за ним. И те, кто не пошёл и остался верен Императору. Армия раскололась, и он знал об этом ещё до того, как колонна москвичей появилась на горизонте.
Не все поддержали. Далеко не все. Два полка отказались выполнять приказ о выдвижении, командиры сослались на необходимость получить подтверждение из Зимнего. Ещё один полк выдвинулся, но встал на полпути и ждал, чем
