всё закончится, готовый примкнуть к победителю. Только те, кто был рядом, кто знал Никитина лично, кто видел его глаза и слышал его голос – лишь они пошли без вопросов.
Этого было достаточно, чтобы не начинать войну. Но недостаточно, чтобы её выиграть, если до этого дойдёт.
— Ваши люди вооружены? — спросил Никитин у Морозова.
— А как же, — усмехнулся тот.
— Пускай спрячут оружие, — сказал Никитин. — Мы входим в Петербург вместе. Но входим мирно, без единого выстрела и без единого поднятого ствола. Если хоть один из ваших москвичей пальнёт в воздух от радости, я лично разверну всю вашу колонну обратно.
Морозов хотел было возразить, но Демидов положил руку ему на плечо:
— Генерал прав, Михаил Игнатович. Мы приехали показать силу, а не применить её. Пусть прячут.
Морозов вздохнул, но кивнул.
Никитин повернулся к вертолёту, где за стеклом всё ещё сидели Фомин и Черкасов:
— Александр, — не сводя взгляда с вертолёта обратился он к сыну.
— Да, отец.
— Передай генералам, что стрелять не нужно. И что им пора выходить, а то неудобно перед москвичами, — и, помолчав, добавил: — И позвони маме. Скажи, что у нас всё хорошо.
Глава 22
Штаб-квартира медиа-холдинга Юсуповых
— Вы не имеете права! — голос Романа Юсупова сорвался на визг. — Это моя компания! Мой отец передал её мне и только мне!
Зал заседаний совета директоров напоминал поле боя. Двенадцать человек сидели за длинным столом из красного дерева и все двенадцать смотрели на Романа с одинаковым выражением: смесь усталости, раздражения и брезгливости, которую уже не считали нужным скрывать.
— Роман Павлович, — заговорил Кравцов, финансовый директор, седой мужчина с папкой цифр, которую он принёс как улику на суд. — За четыре месяца вашего управления компания потеряла сорок процентов рекламных контрактов. Тиражи трёх из пяти ведущих изданий упали вдвое. Телеканал лишился двух крупнейших рекламодателей. А убытки за последний квартал превысили годовую прибыль. Годовую, Роман Павлович.
— Это временные трудности, — Роман вцепился в подлокотники кресла. — Рынок нестабилен, политическая ситуация…
— Политическая ситуация, в которую вы нас втянули, — перебила его директор по развитию – женщина с короткой стрижкой и взглядом хирурга. — Вы превратили наши издания в рупор чужой пропаганды. Вы публиковали материалы, которые не прошли ни одну проверку фактов. Вы позволили постороннему человеку диктовать редакционную политику и использовать наши площадки для личных целей.
— Я руководил так, как считал нужным! — Роман вскочил. — И если вам не нравится – можете уволиться! Все! Я найду новых!
— Мы не увольняемся, — спокойно сказал Кравцов. — Мы созвали внеочередное собрание акционеров с правом вынесения вотума недоверия действующему руководству.
Роман побледнел:
— Вы не посмеете. У меня контрольный пакет.
— У вас тридцать один процент, — Кравцов открыл папку. — Остальные шестьдесят девять распределены между членами совета, которые единогласно проголосовали за созыв этого собрания. Единогласно, Роман Павлович. Включая вашу сестру.
Роман открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом его лицо исказилось яростью:
— Кристина? Это всё она устроила?
В этот момент двери зала заседаний открылись.
Павел Алексеевич Юсупов вошёл так, как входил в любое помещение последние сорок лет – неторопливо, уверенно, занимая собой всё пространство. Он был в простом тёмном костюме, без галстука, и выглядел так, словно зашёл на минуту проведать старых знакомых.
— Кто его сюда впустил? — взвизгнул Роман, тыча пальцем в отца. — Охрана, выведите постороннего. Он больше не имеет права здесь находиться.
Павел Алексеевич остановился посреди зала и посмотрел на сына. Не с гневом и не с презрением, а с той тяжёлой, каменной усталостью, которая бывает у людей, наблюдающих как рушится дело всей их жизни.
— Это мы попросили Павла Алексеевича приехать, — негромко сказал финансовый директор, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что Роман осёкся.
Юсупов-старший обвёл взглядом стол. Двенадцать лиц, двенадцать человек, которых он когда-то нанимал, учил, продвигал. Некоторые работали с ним по двадцать лет. Они смотрели на него сейчас так, как смотрят на человека, которого давно ждали.
— Павел Алексеевич, — Кравцов поднялся. — Совет директоров единогласно просит вас вернуться и возглавить компанию. Мы понимаем, что обстоятельства вашего ухода были…
— Нет, — сухо отрезал Юсупов.
Зал замер. Кравцов застыл на полуслове. Даже Роман, готовивший очередную тираду, закрыл рот.
— Я не вернусь, — Павел Алексеевич прошёл к окну и встал, заложив руки за спину. — Не потому что не хочу и не потому что не могу. А потому что это будет шаг назад. Моё время прошло, и если я сяду в это кресло снова, то через десять лет мы окажемся ровно там же, потому что за мной снова не будет никого, кто сможет продолжить.
— Но Павел Алексеевич… — начала директор по развитию.
— Я пришёл не для того, чтобы вернуться, — он повернулся к ним. — Я пришёл, чтобы предложить вам человека, который сделает это лучше меня.
Повисла тишина. Юсупов посмотрел на дверь.
— Кристина, заходи.
Дверь открылась и в зал вошла молодая женщина в строгом сером костюме. Кристина Юсупова была похожа на отца – те же глаза, тот же подбородок, та же привычка оценивать помещение одним взглядом, прежде чем сделать первый шаг.
— Вы шутите? — взорвался Роман. — Она ничего не смыслит в…
— Она последние три года управляла цифровым подразделением и вывела его в прибыль, пока ты разваливал всё остальное, — ровным голосом произнёс Павел, даже не повернувшись к сыну. — Она знает каждого сотрудника, каждый контракт и каждую цифру в отчётности. И в отличие от тебя, она не позволит ни одному постороннему человеку диктовать ей, что печатать в её газетах.
Кристина остановилась у стола и посмотрела на совет директоров. Она не улыбалась и не волновалась. Она просто стояла и ждала, и в этом ожидании было больше уверенности, чем во всех криках Романа за последние четыре месяца.
— Я не прошу вас доверять мне, — сказала она. — Я прошу дать мне три месяца. Если за это время результаты не начнут улучшаться, я уйду сама.
Представители совета директоров переглянулись.
— Голосуем, — сказал финансовый директор.
Через минуту
