молчит.
— С колонной? — Кузнецов побледнел. — Какой колонной?
— А вы думали я на извозчике приеду? — усмехнулся Морозов. — У меня три завода, на которых стоит техника, и люди, готовые за мной пойти. У Семёнова – небольшая армия. У Белозёрова — охранные дружины. Мы соберём колонну, которую будет видно из космоса, и пусть попробуют нас не заметить.
— Это безумие, — прошептал Савельев.
— Это Москва! — отрезал Морозов. — Безумие – это сидеть и ждать, пока за нас всё решат!
Демидов долго молчал, глядя на Морозова из-под кустистых бровей. Потом перевёл взгляд на Савельева, на Кузнецова, на остальных, и в его старых, выцветших глазах промелькнуло что-то, чего там не было уже очень давно.
— Знаете, Михаил Игнатович, — медленно произнёс он, — мой дед говорил: если москвич сидит тихо, значит он копит деньги. А если москвич встал из-за стола, значит закончились либо деньги либо терпение. Что из двух у вас?
— Терпение, Игорь Петрович, — ответил Морозов. — Терпение закончилось.
Демидов кивнул, один раз, медленно и тяжело, точно так же, как час назад в своём поместье кивнул Никитин. Только значило это совсем другое.
— Ну что ж, — сказал старик и поднялся из-за стола. — Тогда я, пожалуй, поеду с вами. А то без меня вы там наворотите такого, что потом за три поколения не расхлебаете.
Зал загудел. Если Демидов встал – значит, дело серьёзное. Если Демидов поехал – значит, обратной дороги нет.
Морозов посмотрел на Савельева:
— Ну что, Савельев? Будешь сидеть и скупать активы?
Савельев молчал, и по его лицу было видно, как внутри него борются осторожность и гордость. Потом он тяжело вздохнул, снял с пальца самый большой перстень, положил его на стол и сказал:
— Чёрт с тобой, Морозов. Но если мы все из-за тебя разоримся, я лично тебя задушу этими вот руками.
— Договорились, — широко улыбнулся Морозов и хлопнул его по плечу так, что Савельев качнулся на стуле.
***
Ставка Западного военного округа. Ночь
— Сколько? — коротко спросил Никитин, не поднимая глаз от карты.
— По предварительным данным – до трёх тысяч человек и порядка двухсот единиц техники, — доложил дежурный офицер и его голос дрогнул на слове "двухсот". — Движутся по Московскому шоссе в направлении Петербурга. Скорость колонны – около тридцати километров в час.
— Опознавательные знаки? — сухо спросил Никитин.
— Никаких, ваше сиятельство. Ни флагов, ни знаков различия. Разведка не может идентифицировать принадлежность. Но техника тяжёлая – бронетранспортёры, грузовики с усиленной бронёй, несколько единиц, которые по силуэтам похожи на…
— На что? — Никитин наконец поднял глаза.
Офицер сглотнул:
— На танки, ваше сиятельство.
В штабе стало тихо. Никитин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на карту, где красным пунктиром была отмечена траектория движения неизвестной колонны. Красная линия тянулась от Москвы и упиралась в Петербург.
Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём думал час назад за семейным столом, держа в руке бокал с вином и глядя на улыбающуюся невестку.
— Поднимайте всех, — сказал он.
Путь от штабного корпуса до вертолётной площадки занимал три минуты. Никитин прошёл его за две, и за эти две минуты увидел достаточно, чтобы понять: люди напуганы.
У входа в казарму двое солдат спорили, размахивая руками – один тыкал пальцем в одну сторону коридора, другой в противоположную, и оба не знали где их взвод. Сержант, пробегавший мимо, споткнулся, выронил планшет и несколько секунд собирал разлетевшиеся бумаги трясущимися руками. В оружейной комнате кто-то ронял магазины – металлический звон разносился по коридору, перемежаясь с руганью.
У выхода на площадку молодой лейтенант стоял с телефоном, прижатым к уху, и говорил быстрым шёпотом. Увидев Никитина, он побледнел, спрятал телефон и вытянулся. По его глазам Георгий понял – он звонил жене. Или матери. Неужели прощался?
Никитин прошёл мимо, ничего не сказав. Что тут скажешь? Он и сам не попрощался с семьёй. Просто встал из-за стола и вышел.
На вертолётной площадке был слышен шум работающих двигателей. Дождь начался двадцать минут назад и капли стучали по бетону, смешиваясь с рёвом турбин. Три вертолёта стояли в ряд, и у каждого суетились техники, проверяя последние системы.
Никитин забрался в головной борт, за ним следом влезли два генерала – Фомин и Черкасов, оба с серыми лицами и с папками документов, которые они зачем-то взяли с собой, словно бумаги могли помочь против танковой колонны. Георгий сел и пристегнулся.
Вертолёт оторвался от земли и Никитин посмотрел вниз через иллюминатор.
Под ним разворачивался механизм, который он приводил в действие одной короткой фразой двадцать минут назад. Колонны техники выползали из ангаров, пехота грузилась в транспорт, на перекрёстках стояли регулировщики с фонарями, направляя потоки машин. Тысячи людей, сотни единиц техники – всё это двигалось, рычало, гудело и перемещалось в одном направлении.
Именно так выглядит начало войны, — подумал Никитин и отвернулся от иллюминатора.
— Ваше сиятельство, — Фомин развернул карту на коленях. — Мы выдвинули заградительные позиции на Пулковских высотах. Если они продолжат движение, через сорок минут мы их встретим. Два полка уже на месте, артиллерия разворачивается.
— Связь с колонной установили? — спросил Никитин.
— Пытались, — подал голос Черкасов. — Они не отвечают ни на одной частоте. Молчат.
— Или у них нет военных раций, — тихо сказал Никитин, но генералы его не услышали за гулом двигателей.
Через двадцать минут полёта штурман повернулся к ним:
— Господин генерал, визуальный контакт с колонной. Прямо по курсу.
Никитин посмотрел вперёд и замер.
Он ожидал увидеть колонну. Он увидел реку. Бесконечную реку из огней, которая текла по шоссе от горизонта, теряясь в дождевой мгле. Фары, тысячи фар, выстроенные в два ряда, заливали мокрый асфальт жёлтым светом, и в этом свете блестели мокрые борта бронетехники, кузова грузовиков, тенты и брезент.
— Мать честная… — прошептал Фомин, вцепившись в подлокотник. — Это сколько же их…
— Разведка докладывала о двухстах единицах техники, — Черкасов побледнел и быстро листал свои бумаги, словно надеялся найти в них ответ. — А тут наверное раза в
