белым и он, забыв все правила приличия, выпалил прямо с порога:
— Ваше сиятельство, вас срочно к телефону! Из министерства обороны!
За столом стало тихо. Жена замолчала на полуслове, Наталья сжала руку Александра, а Роман медленно поставил бутылку на стол.
Георгий поднялся, аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и вышел из столовой. Телефонный аппарат стоял в кабинете, и пока Георгий шёл по коридору, он слышал за спиной мёртвую тишину – семья ждала, затаив дыхание.
Он снял трубку и выслушал сбивчивый доклад одного из генералов. С каждым словом в трубке лицо Георгия становилось всё неподвижнее, а рука, сжимающая трубку, побелела в костяшках. Он задал два коротких вопроса, получил два коротких ответа, положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стену перед собой.
Потом вернулся в столовую. Четыре пары глаз уставились на него.
— Что такое, отец? — спросил Роман, первым заметив стеклянный взгляд графа.
Георгий не сразу ответил. Он стоял в дверном проёме, и идиллия, которой он любовался минуту назад казалась теперь чем-то бесконечно далёким и хрупким.
Он медленно повернулся к сыну и тихо произнёс:
— Кажется, началось.
Глава 21
Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее
Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.
Впрочем, преданиям в этом зале верили ровно до тех пор, пока они не мешали делать деньги.
— Господа, я повторяю в третий раз и могу повторить в тридцатый: это не наша война, — купец Савельев, грузный мужчина с густой бородой и перстнями на каждом пальце, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший к тому, что его слушают. — Пускай они там сами варятся в своём котле интриг. Петербург – это столица, а столица – это змеиная яма, в которую лезут только дураки и честолюбцы. Мы – ни то ни другое.
По залу прокатился одобрительный гул. Несколько купцов застучали ладонями по столу в знак согласия.
— Это уже не первая попытка переворота и не последняя, — продолжал Савельев, оглядывая собравшихся. — И каждый раз находились те, кто бросался поддерживать одну из сторон, а потом терял всё, когда побеждала другая. А Москва стояла и стоять будет, потому что мы не лезем в чужие дрязги. Более того, это отличный повод для нас заработать. Пока они там грызутся, мы скупаем активы по дешёвке!
— Верно! — крикнул кто-то из дальнего конца стола.
— Пусть хоть десять императоров сменится, деньги – вечны! — поддержал другой.
Морозов слушал всё это, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, и с каждым словом Савельева его лицо наливалось краской. Когда одобрительные выкрики стихли, он поднялся. Стул за его спиной отъехал и с грохотом ударился о стену. Морозов был человеком крупным, и когда он вставал, это замечали все.
— Заработать, — повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Савельев поморщился. — Заработать! Вот оно что, значит. Страна трещит по швам, а мы будем скупать активы по дешёвке. Молодцы, нечего сказать. Отцы и деды наши нами бы гордились.
— Михаил, не надо тут пафосных речей, — поморщился Савельев. — Мы люди деловые, давайте по существу.
— По существу? — Морозов ударил кулаком по столу и несколько чашек подпрыгнули на блюдцах. — Вот тебе по существу, Фёдор! Москва – крупнейший город империи. Богатейший. Мы кормим половину страны, одеваем армию, строим заводы и дороги. И при всём этом нас не слушают! Не спрашивают! Даже не считают нужным уведомить, когда принимают решения, которые касаются наших людей и наших денег!
— Ну и что? — пожал плечами Савельев. — Зато нас и не трогают.
— Не трогают! — Морозов развёл руками так широко, что сидящие рядом отшатнулись. — Да они нас просто не замечают! Для Петербурга мы – огромный денежный кошелёк, из которого можно тянуть сколько влезет! Они знают, что мы уткнём головы в песок и не будем высовываться, поэтому и считают что вправе решать судьбу страны, не считаясь с нашим мнением! Когда последний раз кто-то из Петербурга спрашивал у Москвы, чего она хочет? Когда?!
В зале повисла тишина. Морозов обвёл зал тяжёлым взглядом.
— Я вам скажу когда. Никогда. Потому что они привыкли, что мы молчим. Привыкли, что мы считаем барыши, пока они решают, кому править. А мы молчим и молчим, и с каждым годом нас слышат всё меньше, потому что зачем слушать того, кто не открывает рта?
— Морозов, ты предлагаешь нам лезть в драку, в которой мы можем потерять всё, — подал голос Кузнецов, молодой промышленник, владевший тремя заводами на Урале. — У нас нет армии, нет политического влияния в столице. Что мы можем?
— Мы можем показать, что мы есть! — рявкнул Морозов. — Что Москва – это не сундук с деньгами, а город, за которым стоят люди! Люди, которые хотят решать судьбу своей страны и готовы нести за это ответственность!
— Красивые слова, — раздался негромкий голос из дальнего угла стола.
Все обернулись. Старый боярин Демидов, который всё это время молчал и пил чай из блюдца по старинке, аккуратно поставил чашку и посмотрел на Морозова. Демидову было за восемьдесят, он помнил три смены правительства и пережил два покушения, и когда он открывал рот, зал замолкал.
— Красивые слова, Михаил Игнатович, — повторил Демидов. — Но я за свою жизнь слышал красивых слов столько, что ими можно вымостить дорогу до Владивостока. Меня интересует другое. Что конкретно вы предлагаете?
Морозов выпрямился и посмотрел старику прямо в глаза:
— Я предлагаю идти на Петербург.
Зал взорвался. Кто-то вскочил, кто-то закричал, Савельев схватился за голову. Морозов поднял руку и переждал шум.
— Не воевать! — громыхнул он, перекрывая гвалт. — Слушайте меня! Не воевать – показать! Показать, что Москва пришла и с нашим мнением надо считаться. Мы соберём колонну, мы войдём в столицу и мы сядем за стол. Не как просители, а как равные. Чтобы каждый в этой стране видел: Москва больше не
