ты пришёл жаловаться на текучку?
— Я пришёл сказать, что через месяц вам некем будет печатать эту газету, — ответил я.
Юсупов посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Я узнал этот взгляд — так он смотрел на людей, решая, стоит ли тратить на них время.
— Садись, — он кивнул на кресло с подшивками.
— Занято, — развёл я руками.
Юсупов поднялся, в два шага пересёк кабинет, сгрёб подшивки и бросил их на пол. Потом вернулся на своё место и указал на освободившееся кресло:
— Пожалуйста.
Я сел.
— Говори, — коротко бросил он.
— Павел Алексеевич, вы построили медиа-империю, которой не было равных в стране. Вы знаете эту индустрию лучше, чем кто-либо из живущих. Но вы привыкли работать с людьми, которых можно заменить. С профессионалами, которые стоят в очереди за честь работать на Юсупова, — я сделал паузу. — Здесь таких нет.
— Я заметил, — сухо сказал он.
— Здесь работают люди, которые пришли ко мне, когда у меня не было ни имени, ни денег, ни перспектив. Стас работал тут, когда это ещё была районная газета с небольшим тиражом. Гагарин пришёл сюда, когда мне приходилось хитростью печатать тиражи в чужих типографиях, потому что вы, Павел, вставляли нам палки в колёса. Эти люди не профессионалы с рынка, которых можно нанять и уволить. Это люди, которые поверили в дело, когда в него не верил никто. И если они уйдут, то никакой тираж и никакие рекламодатели не спасут газету, потому что заменить их некем.
Юсупов молчал. Он не выглядел ни обиженным, ни злым. Он слушал, и я видел, что мои слова до него доходят, хоть и медленно, пробиваясь через броню человека, который привык командовать, а не слушать.
— Когда вы пришли ко мне и предложили партнёрство, — продолжил я, — то сказали, что хотите построить что-то новое. Не восстановить старое, а именно построить новое. Но вы строите так же, как строили раньше: страхом, давлением и красным карандашом. Здесь это не работает.
— А что работает? — спросил он, и в его голосе не было сарказма.
— Терпение, — ответил я. — И понимание того, что корректор Наташа, которая перечитала выпуск одиннадцать раз, завтра может не прийти на работу. И тогда выпуск не перечитает никто.
Юсупов потёр переносицу и несколько секунд молча смотрел на карту с красными пометками.
— Мой отец, — неожиданно сказал он, — начинал с маленькой типографии на Лиговском. Четыре работника, ручной станок, тираж двести экземпляров. Он знал каждого по имени, знал у кого жена болеет и у кого сын родился. Когда я унаследовал компанию, в ней работало шесть тысяч человек и я не знал имени собственного секретаря.
Он помолчал, а потом посмотрел на меня:
— Ты прав. Я забыл кое-что важное.
— Наташу зовут Наталья Сергеевна, — сказал я. — У Гагарина аллергия на пыль, поэтому он чихает каждый раз, когда вы приносите в редакцию старые подшивки. А верстальщик, которому вы забраковали макет семь раз, уже месяц не видел дочь, потому что уходит из дома затемно и возвращается за полночь.
Юсупов ничего не сказал. Просто кивнул, один раз, коротко и тяжело.
— Я не прошу вас снижать планку, — добавил я. — Газета стала лучше при вас, и все это знают, даже Стас, хоть он скорее язык себе откусит, чем признает это вслух. Я прошу вас увидеть людей, которые эту планку держат.
Повисла тишина, в которой было слышно, как за окном гудит вечерний Петербург. Юсупов встал, подошёл к окну и некоторое время смотрел на улицу.
— Кстати, Павел Алексеевич, — сказал я, решив что момент подходящий. — Я слышал, что ваша империя трещит по швам. Может, стоит вмешаться? Это всё-таки ваше наследие.
Юсупов обернулся и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёмное – не злость, а горечь.
— Половина моего наследия предала меня, — тихо произнёс он, и в этих словах было столько боли, что я пожалел о своём вопросе. — Но в совете директоров ещё достаточно людей, которые помнят, кто создал эту компанию и кому они обязаны своими карьерами.
Он вернулся к столу и сел, сцепив руки перед собой:
— Они докладывают мне каждую неделю. Роман разваливает то, что я собирал всю жизнь, с поразительной скоростью и ещё более поразительной бездарностью. Но конец этого падения близок, нужно лишь немного подождать.
— А потом? — осторожно спросил я.
— А потом я всё восстановлю. Лучше прежнего, — Юсупов посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал: не лезь, это дело моей семьи, а ты уже не имеешь к ней отношения.
Я кивнул и не стал давить.
— Ладно, — Юсупов хлопнул ладонями по столу и поднялся. — Где мои сотрудники?
— Ваши сотрудники сейчас поют караоке за ваш счёт, — ответил я.
— За мой счёт? — поднял он бровь.
— За счёт фирмы, — уточнил я. — А вы, если мне не изменяет память, на данный момент – часть фирмы.
— Ты отправил людей пить и петь в разгар рабочего дня? — Юсупов смотрел на меня так, словно я только что предложил ему сжечь типографию.
— Я отправил людей быть людьми, — спокойно ответил я. — Завтра они вернутся и будут работать вдвое лучше. Не потому что боятся, а потому что захотят.
Юсупов несколько секунд сверлил меня взглядом, а потом неожиданно усмехнулся:
— Мне когда-то один старый издатель сказал: хороший редактор – тот, кого боятся, а великий – тот, за кого готовы умереть. Я всю жизнь был хорошим.
— Ещё не поздно стать великим, — сказал я.
— Не льсти, — отмахнулся он, но я видел, что слова попали куда нужно.
Я направился к двери и уже взялся за ручку, когда Юсупов окликнул меня:
— Даниил.
Я обернулся.
— Наталья Сергеевна, говоришь? — он достал из кармана красный карандаш и повертел его в пальцах. — Ладно. Посмотрим, как далеко нас заведёт терпение.
— Куда дальше, чем страх, — ответил я и вышел.
***
Поместье Никитиных. Вечер
Георгий Викторович Никитин сидел во
