с таким штатом слуг. Наверняка у них завалялось пара колец, которые я могла бы использовать ради приличия?
— Потому что ты — моя жена, и я не допущу, чтобы кто-то усомнился в этом факте.
Он берет кольцо, надевает его мне на палец, и я ощущаю его тяжелый вес, когда он проводит по нему большим пальцем.
— Это само по себе заявление.
Он поднимает мою руку, заставляя мелкие бриллианты создавать сверкающие блики на стене, и наши взгляды снова сталкиваются над камнем.
— Ты будешь носить его. Всегда.
Его хватка усиливается, и мои пальцы смыкаются вокруг его ладони; между нами возникает неведомое напряжение, наполняющее мою голову запретными мыслями.
— Куда бы ты ни пошла и что бы ты ни делала, пока ты замужем за мной, ты будешь его носить.
Его властный тон не оставляет места для споров, и почему-то мне не хочется возражать, потому что это кольцо заставит людей поверить, будто он действительно что-то ко мне чувствует. Как бы глупо это ни звучало… приятно быть достойной такого кольца даже в моей воображаемой реальности. Раз уж я застряла в этом браке, можно и предаться иллюзиям, пока есть такая возможность.
— Хорошо.
Его запястье напрягается, и на долю секунды мне кажется, что он притянет меня к себе. Вместо этого он отступает, отпуская мою руку. Холод мгновенно просачивается в меня после разрыва контакта.
— Давай поедим. Это ведь правило, в конце концов.
Бросив еще один взгляд на кольцо, я следую за ним, собирая в кулак всё самообладание, на которое способна, и отгоняя сбивающие с толку мысли, которые никогда не посещали меня раньше, но теперь бушуют в полную силу, когда он рядом, разрывая меня на куски.
Да, правила нужно соблюдать.
Остается только надеяться, что в конце этого брака одно из них меня не убьет.
Глава 8
«Некоторые говорят, что наше влечение — это невольное явление, ведь это некая физическая реакция, продиктованная нашими гормонами.
Мне всегда казалось, что это глупо, ведь разве у всех нас нет определенных критериев, которым должны соответствовать люди, чтобы мы к ним почувствовали влечение?
Мысль о том, что какая-то неподконтрольная сила управляет нашими телами, вызывала у меня беспокойство и тревогу.
Однако жизнь имеет свойство опровергать наши представления.
Ведь наш разум может вступить в конфликт с нашими гормонами и сердцем, создавая желание там, где его не должно быть.
И что в этом самое страшное?
Все, что настолько интенсивно, в какой-то момент имеет тенденцию выгорать.
Главное — не дать огню поглотить и тебя самого. Иначе ты никогда не выберешься из ямы, которую сам себе выкопал».
Диана
Диана
Мои глаза расширяются, когда мы подходим к обеденному столу, заставленному множеством блюд, которыми можно было бы накормить целую армию, и от этих запахов у меня в животе начинает урчать. Приложив к нему руку в надежде, что он ничего не услышал, я спрашиваю:
— Неужели они всегда так много готовят?
Стол расположен горизонтально, массивная дубовая конструкция поблескивает под хрустальной люстрой, которая подчеркивает вырезанные в дереве маленькие лепестки роз, намекая на уникальный дизайн. Такой уровень внимания к деталям может означать только одно: стол был изготовлен специально для них, и это единственное в своем роде изделие. Больше ни у кого нет ничего подобного. Вероятно, именно здесь Райты устраивали свои знаменитые званые ужины, которые внезапно прекратились после смерти отца Ориона, но, к моему удивлению, стульев всего два.
Один во главе стола, а второй — справа от него. Куда же делись остальные?
Он берется за спинку стула справа и отодвигает его, кивком головы приглашая меня сесть. Я сажусь, нервно выдыхая в затянувшейся тишине. Тиканье деревянных часов в левом углу в сочетании с уханьем сов за окном усиливает растущую тревогу, которая грызет меня и толкает к привычному самокопанию. Я рассматриваю каждое свое слово и движение под микроскопом, пытаясь заранее предсказать, какую реакцию это вызовет у окружающих, чтобы подготовиться к худшему.
Тишина никогда не бывает хорошим знаком, потому что, по моему опыту, именно в ней зреет ярость. А это обычно имеет для меня роковые последствия.
Мой отец использовал ее как форму наказания, приводившую к ужасным вещам.
Хотя мне не нравилась идея этого ужина после моей яркой реакции на этого незнакомца, ставшего теперь моим мужем, я думала, что мы сможем хотя бы соблюдать приличия и притворяться, что ведем нормальный разговор. Нам придется играть влюбленную пару, так не стоит ли нам хотя бы немного лучше узнать друг друга?
— Не знаю, — отвечает он, прерывая мои мысли.
Я наблюдаю, как он занимает свое место, берет салфетку и кладет ее на колени. Я следую его примеру. Моя неуклюжесть наверняка оставила бы пятно на этом белом платье, а это, возможно, разозлило бы его. Гневные мужчины непредсказуемы — суровый урок, который приходится усвоить, когда растешь с братьями, видящими в тебе угрозу своему статусу.
— В последний раз меня заставили ужинать здесь во время похорон моей матери. Конрад, он же «дорогой папочка», решил устроить ей прощальную вечеринку. Он захотел отметить это событие алкоголем, наркотиками и голыми женщинами, танцующими на коленях у всех желающих.
Хотя его голос остается ровным, будто мы обсуждаем погоду, я слышу в нем следы ярости, говорящие о его истинных чувствах, и мое сердце сжимается при мысли о том, что ему пришлось пережить ребенком. Его отец кажется чудовищем; неудивительно, что весь персонал его ненавидит. Одно дело быть бабником и подонком, и совсем другое — устраивать вечеринку во время похорон. Судя по моим скудным знаниям, Ориону было десять лет, когда умерла его мать, так что жестокость его отца за гранью моего понимания. Согласно газетам, она годами боролась с каким-то аутоиммунным заболеванием, пока ее организм окончательно не сдался.
— Мне очень жаль, это большая утрата. — Я сглатываю. — Это то горе, которое никогда не проходит, оно всегда следует за тобой тенью и подкрадывается, когда меньше всего этого ждешь.
Или когда мечтаешь, чтобы родитель был рядом в самые важные и ужасные моменты жизни, чтобы можно было найти утешение в его объятиях.
Ребенок внутри нас никогда не перестает тосковать по ушедшему родителю, но учится терпеть чувство потери, которое ноет вечно.
Наши глаза снова встречаются, и мои пальцы впиваются в колени от напряжения в его взгляде.
— Тебе ли не знать. Тебе было шесть, когда умерла твоя мать. Твой мир,
