улаживать.
— Это уже не нужно, — он прерывает меня, не дает договорить, и я хочу стукнуть его за это. — Я не стал забирать девочек, дождался пока Анжелика уйдет домой с сестрой, и нагнал ребят, очень доступно, популярно объяснив им, что Анжелику больше трогать не стоит.
Я даже головой мотаю, когда это слышу. Он проявил инициативу и пришел не совет спросить, что сделать, а сам все уладил, пускай и варварским методом? Я от этого уже отвыкла.
— Что у нее есть отец, который очень ревностно относится к благополучию своей дочери и обладает очень длинными руками. Все все поняли с первого раза. Испугались, и пообещали, что больше никогда ее не тронут.
Я смотрю на него и не понимаю зачем он это сделал?
Это какая-то новая, изощренная уловка? Новая форма манипуляции, более тонкая и более опасная? Здесь должен быть подвох. Обязательно должен быть жирнющий подвох. Он не мог помочь просто так. Не верю я в такое благородство. А может и боюсь верить.
— Зачем? — зне выдерживаю и все же спрашиваю у него, смотря с подозрением.. — Зачем ты это сделал? Зачем ты пытаешься нас к себе приручить? Зачем ты показываешь себя добрым папой-защитником, рыцарем на белом коне? Чтобы они тебя полюбили? Чтобы через заботу о них давить на меня? Это ведь твой любимый конек — найти самое слабое, самое уязвимое место и надавить на него изо всех сил. Я тебя слишком хорошо знаю, Самир.
Он медленно качает головой, и в его глазах на мгновение появляется усталость, которую не скрыть. Но я тоже устала, мне тоже тяжело. Я чертовски устала гадать, что там у него происходит и почему все так происходит. Я устала не знать его мотивов, его целей. Мне просто нужна ясность, вот и все.
Но кто мне ее дас?
Никто.
— Я никого не приручаю. Я просто забочусь о своей семье. Вот и все.
Бывший муж разворачивается и уходит, оставив дверь приоткрытой. А я остаюсь сидеть в полной, тишине с мыслями о том, что скрывается за его заботой, и почему мы снова стали его семьей, спустя три года молчания.
Глава 26
Самир
Я сижу в снятой квартире и смотрю на город за окном. Я впервые за последние полторы недели не сижу в машине в эту затянувшуюся дождливую непогоду под окнами Нади. И нет, я не устал бороться за нее, не устал следить за ее безопасностью, я просто не в состоянии сегодня, как бы ни хотелось это признавать.
Я е из тех мужиков, что пишет завещание в тридцать семь и две, но, когда температура почти сорок, тебя ломает и шатает, есть одно желание, раз вокруг все спокойно, отлежаться день, чтобы завтра встать хоть немного отлежавшимся и продолжить дежурить под окнами.
Сегодня пик, я чувствую это, и только поэтому отступился.
Карим приносит из кухни чай и садится напротив с явно недовольным видом. Его злит все происходящее, он считает меня ребенком, а я боюсь, что Надя от меня отдалится, если я поступлю так, как он советует. Она и без того от меня бежит, а тут и вовсе драпака завидного даст.
— Старые друзья опять решили напомнить о себе, — говорит друг без предисловий. В его глазах та самая усталость, что бывает только от многолетней борьбы с ветряными мельницами, которые почему-то бьют в ответ. — Подняли головы, почуяли слабину. Тебе надо быть осторожнее, Самир. Нам всем надо. Ситуация пахнет керосинкой, и пахнет сильно.
отвожу взгляд от окна, где за стеклом бушует непогода, и медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как тяжелеют веки. Делаю глоток противного чая, который обжигает горло, согревая изнутри, но не принося желанного успокоения, лишь оставляя горькое послевкусие на языке.
Внутри все сжимается от знакомого предчувствия, того самого, что всегда предшествует беде.
— Спасибо. Я учту. Буду смотреть в оба, — голос хрипит от простуды.
Я знаю, что значит, когда Карим говорит такие вещи. Он никогда не бросает слов на ветер и не преувеличивает опасность, а если уж говорит, значит, действительно пахнет жареным.
— Этого мало, Самир, — он подается вперед, упираясь локтями в колени, и сцепляя пальцы в замок побелевших костяшек. — Словами и бдительностью тут не отделаешься. Нужно приставить охрану к тебе, к детям, к Наде на постоянной основе. Невидимую, но надежную. Чтобы ни один шаг не оставался без присмотра.
Я качаю головой, отставляя чашку. Идея друга мне категорически не нравится, вызывает раздражение даже. Охрана привлечет ненужное внимание там, где должно быть тихо и незаметно.
— Нет, Карим. Лишнее внимание ни к чему. Сейчас все считают, что мы в контрах с Надей, что я для нее никто, что они мне безразличны. Надя и дети вне игры. Охрана разрушит эту иллюзию, привлечет ненужные взгляды именно тех, от кого мы пытаемся их уберечь. Поставить охрану, это словно повесить на них табличку «здесь есть что охранять».
Карим вздыхает, проводя рукой по лицу, и я замечаю, что он стал выглядеть старше своих лет. На его висках проступила седина, которой не было еще полгода назад, а глубокие морщины у глаз говорят о бессонных ночах и постоянном напряжении.
— Я понимаю твою логику, Карим, но лучше перестраховаться. Тем более, Надя… она без внятных объяснений не позволит каким-то непонятным типам шататься вокруг детей. Она же не дура, почует неладное, устроит сцену, поднимет на уши весь район. И будет права, черт возьми.
— Тогда объясним ей наконец все, — говорит Карим, злясь на мое молчание долгие годы. — Сейчас самое время ей все рассказать, выложить карты на стол, раз уж ты решил вернуться в их жизнь. Она заслужила знать правду, Самир. Хочешь ее защитить — начни с доверия. Иначе это выглядит как очередная твоя манипуляция, а она этого не допустит.
— Нет, — резко, почти грубо, обрываю его. — Я все улажу. Сам. И расскажу ей все, только когда будет действительно покончено со всей этой грязью. Когда она и дети будут в полной безопасности, и мне не придется каждую минуту оглядываться, бояться за них. Сейчас нельзя вскрывать карты, Карим.
Карим смотрит на меня с нескрываемым разочарованием, качая головой, и в его взгляде читается усталость от моей упрямой позиции.
— Чтобы все действительно закончилось, нужны старые дедовские методы, друг. Быстро и эффективно. Ты знаешь, о чем я. Иногда нужно просто решить проблему, а не годами ее обходить, как кот вокруг горячей каши. Пока ты выжидаешь, они действуют.
Да,
