Лиза, можешь дать трубку Ане? — поспешно спросил я, нервно сжимая и разжимая кулак на левой руке.
— Этой сучке? — спросила Лиза неожиданно зло. — У нас из-за неё чуть вся программа не порушилась!
— Дура ты, она же не специально ногу подвернула! — вспылил я и тут же нарвался на гудки. — Правда, дура.
Я набрал её ещё раз, а потом всех знакомых из её команды по очереди. Никто не захотел со мной разговаривать, тогда я вспомнил про медсестру! Её номер висел на нашей доске объявлений, на случай, если кто получит травму вне тренировки.
— Анастасия, здравствуйте! Я хотел с Аней поговорить, вы не могли бы ей трубку дать.
— Не надо тебе с ней говорить, Пономарёв, — сказала, как отрезала. — Отвлекаешь ты её, да тебе и самому тренироваться надо, а не по юбкам бегать.
— Я уж как-нибудь разберусь, что мне надо и не надо, — сказал я, хмурясь, — Аню дайте, — я замолчал на несколько секунд. — Пожалуйста!
— Я уже всё сказала. Не звони, ей сейчас вообще не до тебя.
И снова гудки.
В бешенстве я саданул кулаком об стену.
— Вот ты где, пошли, мама заждалась! — сказал папа, махая мне из конца коридора.
Я глубоко вздохнул.
— Да, конечно, пап. Иду.
Позвоню Ане вечером.
Когда-то же она включит свой чёртов телефон!
Глава 27 Артём Пономарёв, звезда НХЛ
Вылет в Москву. Разговор с работником американского посольства. Какие-то покупки, переезды, нервы. И вот папа сжимает моё плечо в аэропорту.
Просить его найти Аню бесполезно, но я попросил.
— Ты что не понимаешь, что тебе будет не до девушек? — снисходительно задал он мне вопрос.
— Мне будет не до хоккея, если я её не найду! — резко ответил я.
Отец опешил от такой злости.
— Извини, пап, — я вздохнул и постарался вернуть себе самообладание, это не то, что говорят родителям перед долгим расставанием. — Я просто очень люблю её и мне нужно её найти. Я не стал бы говорить об этом сейчас, если бы это не было важно. Помоги мне, пожалуйста!
На сколько я помню свою сознательную жизнь, это была моя первая просьба к отцу. Наши отношения нельзя назвать тёплыми. Между нами всегда стоял хоккей.
Все разговоры всегда сходились на клюшках, шайбах, ударах, игроках, возможностях, играх.
Вот и сейчас.
— Ты же забудешь её, как только на лёд выйдешь, Тём, — сказал отец.
— Нет, не забуду. Тренироваться не смогу, если не буду знать, что у неё всё в порядке. Она ногу повредила, найди её, дай ей мой новый номер, когда у меня будет! Пап, для меня это действительно важно!
Моя очередь уже давно прошла и девушки на входе в зону досмотра поглядывали на нас с недоумением.
— Найду, — улыбнулся папа. — Если обещаешь ни на что не отвлекаться, то найду, — сказал он.
Вот тогда я его обнял.
— Здесь нельзя просто стоять, если вы проходите, то проходите, — сказал охранник.
— Да проходит он, проходит, — весело сказал папа. — Дай спокойно сына обнять. Он у меня летит играть в НХЛ.
Я усмехнулся тому, как папа бесхитростно этим хвастался.
— Ну пока!
— Пока, пап.
Так всё и началось.
В аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке разобраться было просто нереально, а потому, когда я всё-таки увидел агента, у меня с души как камень упал.
Он оказался разговорчивым парнем, приехал на дорогой машине, распорядился, чтобы какие-то грузчики перенесли мои вещи, и не затыкался ни на минуту. Я из всего его потока сознания мог разобрать всего несколько слов.
“You know what I mean” — “ты знаешь, о чём я” — которое он повторял через каждое предложение.
И “yeah” — “да” — которое он произносил с вопросительной интонацией.
Он отвёз меня на какую-то квартиру, дал в руки телефон, забил в него свой номер, подписал Люк и, кажется, сказал, чтобы я обустраивался. Вот когда за ним закрылась дверь, и я остался в квартире один, то понял, что всё это будет куда сложнее, чем думал я, мой тренер или мой отец.
Всё стало гораздо хуже, когда на следующий день я вышел на лёд.
То что я плохо знал английский было и так понятно, но раньше это было понятно только для меня. теперь же это стало очевидно для итак холодно настроенной команды.
Как только я переступил порог раздевалки, то сразу стал целью номер один у двух главных весельчаков. У моего незнания языка был однозначный плюс — я не понимал, что они про меня болтают.
Раньше мне казалось, что тренировки дома были тяжёлыми, но уже через час на льду Нью-Йорка я понял, что ошибался. Это был просто детский сад. Здесь рядом со мной играли парни, зарабатывающие огромные деньги на хоккее, и отношение к игре было совсем другим.
Каждое утро я просыпался с тяжёлым чувством в груди, зная, что впереди меня ждёт ад. Постоянные подколы, подсечки, которые я пытался игнорировать, а тренер пресечь. А ещё литры пота и бесконечная усталость.
Через неделю я доконал отца вопросами об Ане, и он сказал, что нашёл её и передал мой номер, но она сказала, что не хочет мне звонить.
Я не знал, правда это или нет. Но временно это стало моей последней проблемой. Ведь появилась главная цель — выжить и привыкнуть к новому чертовски сложному ритму жизни.
Я учил язык по учебникам, с онлайн-репетитором, старался разговаривать с тренерами, но этого было недостаточно. Парни в команде говорили быстро, использовали сленг, и я едва понимал половину сказанного. Это заставляло меня чувствовать себя изолированным и одиноким. А хоккей сам по себе — это командная игра, где важна коммуникация.
— Эй, русский, не туда поехал! — с насмешкой кричал один из нападающих, указывая на противоположный угол площадки. Я стискивал зубы и продолжал игру, стараясь не показывать, как сильно меня это задевает.
Но хуже всех был Джек.
Капитан команды. Он был особенно строг.
Не терпел ошибок и постоянно проверял меня на прочность. На одной из первых тренировок он подъехал ко мне и сказал:
— Слушай, парень, если ты будешь так играть, то не протянешь и до начала сезона, а я, мать твою, не хочу заниматься новым игроком перед началом игр! Ты должен быть лучше, быстрее и умнее, чтобы заслужить своё место.
Его слова резанули по живому.
Здесь я действительно чувствовал себя новичком, который должен доказывать свою ценность с нуля. Вечерами я сидел в своей небольшой квартире, уставший и измотанный, стараясь перевести всё то, что
