пор, когда был жив его
отец, прежний эмир Хафрака, шейх Фахд, бывший заядлым охотником. Отец часто забирал
маленького сына с собой на соколиную охоту, которая могла продолжажаться по два, а
то и по три дня, приучал его к трудностям жизни вне стен дворца, без каких-либо
условий, без присмотра нянек и опеки со стороны матери, и выживать в сложных
условиях. Суровая природа пустыни, когда днем температура зашкаливала за пятьдесят
градусов по Цельсию, а ночью опускалась ниже нуля, была серьезным испытанием не
только для ребенка, но и для взрослого мужчины. Но постепенно она способствовала
укреплению его морального духа, становлению его как личности и со временем заставила
его полюбить дикую природу и бескрайние просторы родного края.
Шейха Фатма всегда была против этих походов, на что отец неизменно отвечал, что
делает из единственного сына настоящего мужчину, способного противостоять всем
жизненным невзгодам, обстоятельствам и проблемам, которые могут возникнуть на его
жизненном пути. Незаметно для себя Фалах и сам полюбил такие недолгие вылазки на
природу, и со временем соколиная охота также стала любимым увлечением и для него
самого.
Уже во взрослой жизни всякий раз, когда он испытывал потребность вырваться из стен
дворца и вдохнуть полной грудью воздух свободы или перед принятием важного решения,
он неизменно отправлялся на охоту. Убравшись подальше от назойливых советников,
которые порой доставали его бесконечными советами и предложениями, оставшись наедине
со своими мыслями, отдохнув и душой и телом и получив колоссальное удовольствие от
любимого увлечения, он возвращался во дворец полным сил и энергии и морально
подготовленным к решению серьезных вопросов.
Всю ночь он не смыкал глаз, смотрел на ночное небо, мириады звезд и думал… Его
личная жизнь уже давно вышла из-под контроля и зашла в тупик. Так больше не могло
продолжаться, этот разрозненный треугольник, уже казалось, был в тягость всем
вовлеченным в него. Салех мучился под замком, Шакра мучилась в страхе перед его
неконтролируемым гневом, в любую минуту ожидая боли и не совсем понимая за что. Да и
сам уже устал от собственной удушающей ревности, от неопределенности, от
запутанности ситуации, в которую сам себя вогнал, и от своих безответных чувств.
Злился на себя, что не может разрубить этот гордиев узел и принять волевое решение,
потому что у этой проблемы нет решения, от которого все трое были бы счастливы.
Он слишком долго молчал: ревность, гордость, самолюбие не давали ему возможности
спуститься на землю и спокойно поговорить с девушкой, попытаться помочь ей, может
быть, открыться перед ней. Потому что стоило ему только взглянуть на нее, как
ревность рвала жилы, душила, поднимала со дна души все дурное и темное и бросала его
на бедную девочку, которая была согласна умереть, только чтобы не видеть его...
Как же он хотел поднять ее на руки, прижать к груди, шептать на ушко нежности, целуя
мочку, как она это любит, положить ее на кровать как открытую книгу и изучать ее
губами, языком... всю, от маковки головы до мизинца на ноге... каждую выпуклость,
складочку, дырочку, наслаждаясь вкусом ее страсти, ее желания, ароматом нежной кожи,
волос, войти в ее разгоряченную, возбужденную плоть и любить, жадными губами глотая
ее стоны, вознося ее к вершинам блаженства, чтобы в самый кульминационный момент,
задыхаясь от удовольствия, шептала зацелованными губами его имя…
Но стоило ему взглянуть на нее, как гнев опять переполнял его. Что Салех уже побывал
в ней, в его девочке… Что не он, а Салех довел до ее первого в жизни оргазма. Что не
Фалах, а Салех шептали в этот незабываемый момент ее зацелованные не им, а Салехом
губы. Не он, а Салех открыл для нее мир чувственных удовольствий. Не он, а Салех
стал ее первым мужчиной.
Как и всегда, вырвавшись на природу, надышавшись воздухом свободы и отдохнув, он
смог наконец взглянуть на свою проблему со стороны и разобраться в ней, и уже под
самое утро принял важное для себя решение. Бросив поводья конюху, встречавшему его у
главного входа во дворец, он резво соскочил с коня, оставив своих воинов далеко
позади себя, и быстрым шагом направился к своим покоям.
Он мысленно представлял ее лицо, возможно, немного испуганное, а может быть, сонное
и удивленное, скорее заинтересованное. Им есть о чем поговорить, и это действительно
важно, а все остальное перестало иметь значение. Ему все равно, что у нее было с
Салехом, все равно, что он в ней уже побывал, и вообще все равно, что она при этом
испытывала. То, что с ней было до него, не должно затуманивать ему разум и стать
преградой для их будущего. Они все обсудят вдвоем, объяснятся, оставят обиды в
прошлом и начнут свои отношения с чистого листа. Наконец важное решение было
принято, он сейчас же поговорит с ней, расскажет обо всем, у них все получится, он
сделает для этого все.
Желание видеть ее было настолько сильным, что он не стал заходить к себе, чтобы
привести себя в порядок, а сразу направился к ней. Весь покрытый песком и пылью,
потный, в несвежей рубашке, в штанах, источающих запахи конского пота вперемежку с
запахом кожаного седла, уставший после бессонной ночи и многочасовых скачек по
пустыне... казалось, что самое важное сейчас — это просто увидеть ее, взять в кольцо
своих рук и крепко прижать к себе. И ни о чем не думать...
— Мой господин! — раздался утробный голос, и, как из-под земли, вырос глава отряда
стражников. Его мрачное, бледное лицо было покрыто испариной, глаз нервно
подергивался. Фалах уже стоял возле искомой двери и нетерпеливо обернулся. В этот
миг он был готов снести все, что могло помешать ему увидеть его девочку… его Аюни...
— Я слушаю, — буркнул недовольно.
— Моя вина, повелитель... Недоглядел… Виноват... Не казните… — и низко опустил
голову.
— Что, черт возьми, здесь происходит?
— Она пропала… Сайидати Шакра… Ее нет в ее покоях… Я виноват, не уследил, —
тревожным голосом произнес мужчина.
— Что? Что значит пропала? — поднял голос эмир, уже почувствовав неладное, и,
схватив за ручку, с силой дернул на себя. Дверь мгновенно распахнулась и с грохотом
ударилась о стену.
Комната была пуста… как будто ее покинули только что. На столе открытая книга, рядом
надкушенное яблоко. На спинке кресла небрежно брошенная шаль… Грубо сдернув ее,
поднес к лицу — она все еще хранила волнующий аромат ее тела… который, не успев
улетучиться, все еще витал в воздухе… Но без нее, ее
