Вадим холодно. — Или я позову охрану, и тебя выведут отсюда силой. Больше ты меня никогда не увидишь. Выбирай.
Дальше их голоса отдаляются и на следующие полчаса я остаюсь одна.
---
Проходит полчаса. Может, больше. Я не знаю.
Артём спит, я сижу полулёжа, глядя в окно и пытаюсь не думать о том, что происходит за дверью. И вдруг снова слышу голоса. Они вернулись, все трое.
— Я вам ещё раз повторяю, девушка, результат отрицательный, — говорит врач спокойно. — Судя по тесту крови, вы не беременны. Даже близко.
— Это не может быть правдой! — кричит Ольга. — Это стресс! Выкидыш! Я не знаю что! Ты виноват, Вадим! Ты довёл меня до этого!
— Хватит, — говорит Вадим холодно. — Ты не беременна. А значит, если ты не уберёшься отсюда прямо сейчас, клянусь богом, тебя отсюда вынесут вперёд ногами! Быстро вали отсюда и чтобы я не видел тебя рядом с моей семьёй за километр! Понятно тебе?!
— Охрана! Уберите эту девушку отсюда! Пока я не убил её! — рычит Вадим.
Я слышу, как приближаются тяжёлые шаги, потом крики Ольги, её истеричные вопли, которые постепенно затихают, удаляясь по коридору.
Дверь открывается, и Вадим заходит внутрь. Лицо его бледное, губы сжаты в тонкую линию. Он закрывает за собой дверь и прислоняется к ней, закрывая глаза.
— Прости, — говорит он тихо. — Прости за этот цирк.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то сдвигается. Он защищал нас. Меня и Артёма. Не себя. Не свою репутацию. Нас.
“Поздно ты спохватился защищать нас, Вадим”, — думаю я, глядя на него. Но впервые за долгое время я не ненавижу его так яростно. Впервые я чувствую что-то другое…
Глава 33
Когда я возвращаюсь домой с Артёмом на руках, первое, что вижу, — детская.
Она готова. Полностью.
Я замираю на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Комната залита мягким дневным светом, который струится сквозь полупрозрачные шторы. Стены выкрашены в нежный бежевый цвет — тёплый, успокаивающий, именно такой, какой я себе представляла, когда ещё только мечтала о детской для нашего малыша.
У окна стоит кроватка. Белая, с резными бортиками, застеленная белоснежным бельём с вышитыми облачками. Рядом — комод с пеленальным столиком, на котором аккуратно разложены все необходимые мелочи: крем под подгузник, влажные салфетки, присыпка. На полках вдоль стены — мягкие игрушки, детские книжки с яркими обложками, стопки пелёнок, сложенные с педантичной аккуратностью.
Всё на своих местах. Всё продумано до мелочей.
Я стою и смотрю на всё это, и внутри что-то больно сжимается, будто кто-то сдавливает моё сердце в кулаке.
Это не показуха. Это забота Вадима. Настоящая забота.
Я вспоминаю, как Вадим возился с ремонтом, как я злилась на него, считая, что он пытается откупиться, загладить вину подарками и красивыми жестами. Я думала, что он делает это для себя, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы убедить себя, что он хороший отец и хороший муж.
Но сейчас, глядя на эту комнату, я понимаю, что ошибалась. Он делал это для нас. Для меня и для Артёма.
Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их, не желая показывать слабость. Артём тихо сопит у меня на руках, тёплый и такой беззащитный, и я прижимаю его крепче к груди.
Вадим стоит позади меня. Я чувствую его присутствие, слышу его дыхание, но он молчит. Не пытается ничего говорить, не ждёт благодарности, не требует признания.
Просто стоит. И это… Это правильно.
Я поворачиваюсь к нему медленно, встречаюсь с его взглядом и вижу в его глазах осторожную надежду. Он боится сказать что-то не то, боится разрушить этот хрупкий момент.
Я благодарно слегка улыбаюсь ему и он всё понимает без слов. Любезно кивает, растянув уголки губ в еле заметную улыбку.
Мы идём на кухню, и я укладываю Артёма в переноску, которую ставлю на стол рядом с собой. Сажусь напротив Вадима и смотрю на него долго, собираясь с мыслями.
Внутри всё кипит — злость, обида, боль, усталость. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас. Мне нужно быть холодной и рациональной. Ради Артёма. Ради моего сыночка.
— Я не прощаю тебя, — начинаю я сразу, без предисловий, и вижу, как он возмущённо нахмуривается, будто я ударила его. — И не знаю, прощу ли когда-нибудь. Может быть, не прощу никогда. Но ты — отец Артёма. И я не буду лишать его отца только потому, что ты разрушил нашу семью. Сын не должен расти без отца.
Вадим слушает молча, не перебивая, и я вижу, как его челюсть напрягается, как он сжимает руки в кулаки на коленях, но он не возражает.
— Будут правила, — продолжаю я твёрже. — Чёткие правила. Расписание посещений. Ты приходишь, когда я разрешу. Никаких неожиданных визитов. Никаких ночёвок. Никаких попыток остаться подольше, найти повод задержаться. Никаких “Настен” или попыток вернуть то, что было между нами. Это в прошлом. Навсегда.
Я замолкаю, ожидая возражений, готовясь к спору, к его попыткам выторговать себе больше времени, больше близости, больше шансов. Но Вадим просто кивает.
— Хорошо, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни следа протеста. — Я принимаю все твои условия. Все до одного.
Я смотрю на него, прищуриваясь, ища подвох. Но его лицо спокойно. Серьёзно. В глазах — искренность, которую я не видела уже так давно.
Он не торгуется. Не пытается выторговать себе поблажки. Не пытается манипулировать или давить на жалость. Просто принимает мои условия. Показывает мне, что Артём важен для него. А может, хочет показать, что и я тоже важна и в кой то веке он начал меня слушать, а главное — слышать.
Внутри что-то дрогнуло, но я быстро гашу это чувство. Нельзя расслабляться. Нельзя снова верить ему так легко.
— Спасибо, — говорю я наконец и выдыхаю медленно, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. — За понимание.
— Не за что, — отвечает он, и голос его звучит устало. — Я сам во всём виноват. И я это знаю. Знаю лучше, чем кто-либо. Поэтому нет смысла спорить…
Мы сидим в тишине, и я смотрю на Артёма, который спит в переноске, даже не подозревая, какие сложные отношения связывают его родителей.
И я думаю: «Может быть, так будет лучше. Для всех нас».
Следующие дни проходят в рутине. Быть матерью только только родившегося малыша — дико тяжёлая ноша. Я и представить не могу, каково приходится матерям одиночкам, которые находятся в каком-нибудь кризисном центре, полном таких же женщин,
