я это всегда ненавидела.
— Мне нужно кое о чем поговорить с тобой… — говорю я, прочищая горло. — Контроль рождаемости.
На мгновение единственным звуком остается шум щетины о его зубы. Затем, со щеткой во рту, Картер замирает и смотрит на меня в зеркало, приподняв бровь. Возможно, не лучший момент для такого разговора, но я никогда не была сильна в планировании.
Он продолжает чистить зубы, давая мне время объясниться.
— Я недавно ходила на обследование и попросила врача поставить подкожный контрацептив. Так что не нужно ни о чем помнить.
Его глаза расширяются. Удивление сменяется тенью серьезности — той самой интенсивностью, от которой у меня всегда перехватывает дыхание и дрожат колени.
Боже. То, как он на меня смотрит.
То, как сжимаются его челюсти, пока он чистит зубы с почти яростной силой, мышцы рук напрягаются, вены проступают отчетливее. Я почти чувствую контроль, который он пытается сохранить. Но этот контроль испаряется в ту секунду, когда он с сухим стуком бросает щетку в раковину.
Он поворачивается и в несколько шагов оказывается передо мной.
Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он прижимает меня к стене. Его тело давит на мое, колено протиснуто между моих ног — достаточно высоко, чтобы удерживать меня, но недостаточно, чтобы дать тот контакт, которого я жажду.
Желание внутри меня вспыхивает, как пламя, и я извиваюсь, пытаясь получить больше, прижаться к нему, заставить его сдаться. Но Картер не сдается.
Он смотрит на меня. Изучает. Его глаза прослеживают каждую линию моего лица, скользят по декольте, задерживаются на татуировке. Они обжигают мою кожу. Поглощают меня. Когда он поднимает взгляд, чтобы встретиться с моим, его выражение невозможно расшифровать. Это заставляет меня дрожать изнутри.
— Я не хочу неправильно понять твои слова, Цветочек, — его голос стал тише и грубее.
Я сглатываю. — Я говорю о том, что нам не нужен презерватив, — он кивает, призывая продолжать. — Я имею в виду… я сдала анализы и уверена, что ты тоже регулярно проверяешься, но мы всё равно можем использовать его, если ты думаешь, чт….
Он прижимает указательный палец к моим губам, а его собственные кривятся в нежной улыбке. — Я регулярно проверяюсь, и да, я чист, — тихо говорит он. — Но только если ты уверена.
У меня нет ни тени сомнения. — Уверена на тысячу процентов, — шепчу я без колебаний.
Его глаза темнеют. В них промелькивает что-то первобытное. Я чувствую это в напряжении его мышц, в силе, с которой его руки сжимают мои бедра, в том, как тяжело вздымается его грудь.
— Я хочу тебя всего, Картер, — говорю я, и сердце колотится прямо в ушах. — Чтобы между нами ничего не было.
Глубокий, нутряной звук вырывается из его груди — смесь рычания и стона. И затем он целует меня с голодом, который пожирает меня изнутри. Дыхание перехватывает от внезапной интенсивности, от его губ, настойчиво прижимающихся к моим, от его языка, касающегося моего со вкусом мяты и чего-то еще более сильного. Чего-то, что принадлежит только ему.
И я сдаюсь. Полностью.
Картер смягчает поцелуй, его рука скользит по моей шее нежной лаской, запечатлевая на моей коже невидимый след себя. Затем он с неохотой отстраняется. Мягкость в его взгляде обезоруживает меня. На миг кажется, что он хочет что-то сказать, но вместо этого он слегка кивает в сторону душевой, где всё еще течет вода.
— Если я не остановлюсь сейчас, мы никогда туда не зайдем.
Его тон легок, но в глазах всё тот же огонь. Тот самый, что я чувствую и в себе.
Он отступает, давая мне пройти. Открывает дверцу и ждет, пока я скину халат и шагну под струи теплой воды. Быстрым движением он избавляется от боксеров и следует за мной, закрывая дверь.
Места здесь больше, чем в обычной душевой, и все же рядом с ним оно кажется слишком маленьким, слишком тесным, чтобы вместить всё, что происходит между нами.
Я протягиваю ему чистую мочалку, и он принимает её молча. Я смотрю, как он намыливает лицо моим драгоценным гелем Drunk Elephant Jelly Cleanser. Кто угодно другой лишился бы руки за такое. Но не Картер. Ему можно всё. Черт, мне пришлось рекламировать этот продукт в трех постах, чтобы позволить себе две упаковки.
Он споласкивает лицо, а затем с обреченным видом изучает коллекцию гелей для душа. Я вижу, как он борется с собой, выбирая между вариантами один хуже другого.
— Этим ароматам место в гребаной кондитерской, Цветочек, а не в ванной, — ворчит он.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, а затем перечисляю варианты, и он бросает на меня косой взгляд.
— Тогда пусть будет "розовый пион", — решаю я за него.
Я тянусь к сверкающему флакону, но прежде чем успеваю его взять, чувствую его руки на своей талии. Он разворачивает меня, и мое тело оказывается прижатым к его телу. Моя спина к его груди, и другие, гораздо более интересные вещи к моим ягодицам.
— Я скучал по тебе, — шепчет он, и его голос — теплая ласка на моей коже.
Губами он касается чувствительного места под моим ухом, посылая электрический разряд по позвоночнику. Его рука уверенно движется, находит мою грудь, пальцы играют с соском, лаская его с точностью, рассчитанной на то, чтобы свести меня с ума. Как он узнает, что именно нужно делать?
Другая рука скользит ниже, находит мою влажную кожу в том месте, где я желаю его больше всего.
Приглушенный стон вырывается у меня изо рта прежде, чем я успеваю его сдержать.
Я выгибаюсь навстречу ему, прижимаясь головой к его плечу, пока желание растет, стремительное и неудержимое.
Его пальцы движутся с изматывающей медлительностью, вознося меня всё выше и выше, не давая упасть, но и не переступая ту самую черту.
И тут я понимаю, почему.
— Дай мне домыть тебя, чтобы ты наконец смог трахнуть меня, — удается выговорить мне, и мой голос больше похож на выдох, чем на звук.
Боже, я буквально умоляю его.
Но Картер не смеется надо мной. Не подшучивает. Он просто кивает и делает шаг назад, давая мне пространство.
Я беру гель для душа и начинаю намыливать его шею и плечи. Он опускает голову и закрывает глаза, позволяя мне делать всё, что я хочу. Пена растекается, пока мои руки исследуют рельефные линии его тела, скользя по грудным мышцам, следуя за изгибами его точеного пресса.
Святые угодники, я не могу поверить, что этот мужчина — мой.
Мыло собирается в ложбинках его
