выглядывающие из манжет. Ожоги, которых нет у меня, потому что он меня не бросил.
Я прочищаю горло.
— Как вы смогли вытащить меня из пожара?
Он хмурится, глядя на меня так, будто думает, что ответить. Потом медленно закатывает рукав. Каждый дюйм покрыт старыми, блестящими шрамами вперемешку с только появившимися ожогами.
Я стараюсь удержать лицо. Я ненавижу выражение, с которым люди смотрят на мои шрамы. Его раны похожи на мои. Я не знал, что они покрывают такую большую площадь его кожи. Как у Хэтча. Мы все такие разные, но наша гребаная жизнь с помощью ран сделала нас похожими.
Он подносит руку к свету, вращает ею, сжимает в кулак так, будто видит ее впервые.
— Я давно подружился с огнем, юный Фьюри. С болью, шрамами и страхом, которые он приносит, — его тихий голос звучит уверенно, как у учителя. — Когда это происходит, ты становишься способным на все.
Он закатывает и другой рукав, резко дергая последние дюймы ткани, чтобы его подоткнуть. Эта его рука здорова.
— Кроме того чтобы уберечь дочь от человека, похожего на себя, — сухо шепчет он, качая головой. Потом он опускается в кресло и вздыхает. — Я никогда не хотел, чтобы вы были вместе.
Я сглатываю странный ком в горле.
— Тогда почему вы это сделали? Вы меня ненавидите, так почему спасли?
Он внимательно разглядывает меня с минуту, потом подбородком указывает на дочь.
— Ради нее. Ma petite luné.
— А… так понятнее. Я спас ее, вы спасли меня, — киваю я. — Жизнь за жизнь.
— Нет, — с нажимом говорит он. — Я вычеркнул тебя из очереди на убийство, не потому что ты ее спас.
Его лицо смягчается, когда он смотрит на дочь. Потом он встречается глазами со мной.
— Я тебя спас, потому что она тебя любит.
Мое сердце почти что останавливается. Я уже догадывался о ее чувствах, но услышать подтверждение от ее отца — значит сделать более реальным все то, на что я надеялся, чего я желал.
Чувства, от которых сжимается мое горло, вдруг становятся слишком, и они не предназначены для его глаз. Я откашливаюсь и прячу их за улыбкой.
— О, кхм, вы думаете, она меня любит?
Сол снова выглядит раздраженным и складывает руки на груди.
— К моему величайшему сожалению, — он переводит взгляд с меня на нее. Потом его голос становится ниже. — Думаю, она выберет тебя.
Я сжимаю челюсть, и все моменты, в которых я облажался, вспыхивают в памяти, как огненный шторм.
— Я не так в этом уверен, — шепотом отвечаю я.
И будто она спорит со мной во сне, ее брови поднимаются вверх, а нижняя губа забавно выпячивается вперед. Так непокорно и вместе с тем так бесконечно мягко.
— А я — да.
Я резко смотрю на Сола.
— Откуда вы знаете?
Он язвительно фыркает.
— Считай это отцовской интуицией. Она очень похожа на свою мать, хотя и более… темпераментная, как тебе известно. Мы боялись за личную жизнь Луны с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, потому что переживали, что она выберет мудака-сталкера в маске.
Он показывает на меня.
— И вот только посмотрите.
Я почти усмехаюсь, но вовремя успеваю сдержаться, потому что его лицо остается серьезным.
— Так что, когда она выберет тебя, если не сейчас, то потом, заботься о моей дочери. И желательно получше, чем в последнее время, — рычит он.
— Буду. Обещаю.
— Я серьезно, Фьюри. Если ты ее обидишь…
— Не обижу.
— Но если вдруг…
— Я сам вложу пистолет в вашу руку, Бордо, — спокойно заканчиваю я. — Готовый и заряженный.
Он еще немного выдерживает мой взгляд и встает на ноги.
— Ее мама уже в пути. Я пока что буду внизу. Когда моя дочь проснется, отправь ее ко мне.
Я не буду этого делать, но все равно согласно фыркаю, пока он уходит. Он не знает, что я собираюсь наслаждаться каждой секундой, что осталась нам с Луной и быть с ней вдвоем, пока остальной мир опять не ворвется к нам.
Перед тем, как выйти, Сол останавливается в дверях, положив руку на косяк. Он постукивает по нему так, будто о чем-то задумался, и потом бросает через плечо, не глядя на меня:
— И, Фьюри? Если я увижу на дочери еще один след от укуса, я тебе башку оторву голыми руками.
Потом он уходит.
Проходит секунда, прежде чем я закрываю свою отвисшую челюсть. Лгать не буду, жестокость в его голосе была пугающей. Я ни за что на свете не перестану ставить метки на своей жене, но, наверное, попрошу ее надевать шарф, когда мы поедем в Новый Орлеан.
Я в шутку салютую двумя пальцами в сторону закрытой двери и шепчу ему вслед:
— Есть, сэр, Призрак, сэр.
Я мягко улыбаюсь, откидывая волосы Луны назад, обнажая метку под горловиной футболки, которую она взяла у меня. Метку, из-за которой меня когда-нибудь могут убить.
Но доказательство того, что я сделал ее своей, успокаивает внутри меня нечто, очень, блядь, давно балансировавшее на грани.
Вдохнув ее запах, я игнорирую охватывающую меня боль и притягиваю ее ближе. Мое сердце под ее щекой бьется с отчаянной надеждой. Надеждой на то, что, когда я дам ей выбор, она тоже решит сделать меня своим.
37. Луна
Встретимся на полпути.
— Ух. Где я в этот раз? — ворчу я, потирая глаза. — Все время просыпаюсь в разных местах.
Пошевелившись, я чувствую великолепный запах сосен, клена и бурбона.
Орион.
— Ты в нашей кровати, детка, — хрипло смеется он мне в волосы, и воспоминания набрасываются на меня сквозь дымку сна.
Побег из Уитби Роуз. Дорога в дом Ориона в землях Фьюри. Я была как зомби, когда мы добрались в прекрасный домик у озера, и должно быть, здесь я оказалась, когда Орион отвел меня внутрь. В его спальне. И не на лежанке. На его кровати.
Стоп, не так. Он сказал, что это наша кровать…
Бабочки порхают у меня в животе всего секунду, а потом исчезают в судорогах.
Ой.
Психиатр разрешила мне принять лекарства, но я довольно быстро поняла, что беспокоиться было не о чем. Потому что после того, как меня дважды отравили, дважды похитили, как я полтора раза потеряла девственность и трижды чуть не умерла, у меня конечно же начались месячные.
Откинув сожаления, я приняла лекарства и в полусне улеглась Ориону на грудь. Каким-то образом я более-менее чистая и наконец одета не в костюм из Лебединого Озера, а в удобную футболку Ориона.
