машинку было категорически нельзя. Но иногда попечатать всё-таки разрешалось, под строгим маминым присмотром. Поэтому годам к шести дочка уже тыкала одним пальцем в буквы и просила дать ей блокнот и карандаш для записи мыслей. Мысли дочки были такими: «Росла берёза у пруда. Выросла и стала большой берёзой», «Заяц грыз морковь. Подошла мама и сказала: «Может, хватит грызть морковь?»… Увидев, что дочь уже умеет читать и писать, мама побыстрее отдала ребёнка в школу, чтобы не болталась без дела. По этой же причине она записала её сразу в несколько секций и кружков. Тогда пустого времени для болтания просто не оставалось.
Когда мама работала, то есть с сосредоточенно-неприступным выражением на лице печатала свои мысли, а дочка по досадному недоразумению в это время не была в школе, на каком либо из кружков или хотя бы не гуляла на улице, она должна была либо тихо читать, либо рисовать или лепить из пластилина, либо заниматься ещё чем-то полезным вроде стирки прокипяченных носовых платков, но только не мешать маме. Оно и понятно — жили мама с дочкой в однокомнатной «хрущёвке». По-настоящему уединиться в таком жилище было просто невозможно.
Гранки
Два раза в неделю, вечером, они ходили к маме на работу «вычитывать гранки». Каждый такой поход становился для дочки волшебным приключением. В полутёмных кабинетах и коридорах редакции завораживающе пахло свежими газетами, стояли фикусы в кадках, по спускающимся через все четыре этажа узким трубам с грохотом падали «снаряды» с теми самыми волшебными гранками, а суровая пожилая машинистка тётя Галя, беспрестанно пыхая «Беломориной», со скоростью пулемёта строчила по буквам старинной печатной машинки. Ещё в редакционных кабинетах были удивительные двери с верхней частью из непрозрачного ребристого стекла. Прогуливаясь по тихим душным коридорам, девочка останавливалась у каждой и прислушивалась — есть кто за дверью или нет. И в этот момент за стеклом вдруг шевелилось что-то тёмное, большое, кашляло или неожиданно заговаривало с кем-то басом. Девочку ветром сдувало от двери. С бьющимся сердцем она выскакивала на прокуренную лестницу, где всегда кто-нибудь задумчиво дымил невкусной папиросой. Иногда там, окутанная сизым облаком табачного дыма, стояла худая высокая тётенька. У тётеньки был страшный косой глаз. Он смотрел куда-то в потолок, в то время как другой, прямой глаз, сверлил девочку. Та была уверена — эта тётенька злая волшебница, которая может своим глазом превратить её в лягушку или в дерево. Хотя… прямой глаз почему-то всегда улыбался. И девочка не знала, как поступить: убежать ли к тем, кто шевелится за дверями, или ждать пока тебя заколдуют.
Пока мама вычитывала гранки — длинные газетные листы, быстрым точным движением внося в них какие-то пометки, дочка сидела рядом и рисовала на таких же огромных листах всё, что взбредёт в голову. Часто она тут же и засыпала, уткнувшись лицом в рассыпанные фломастеры. Потом мама осторожно будила её, и они шли по ночной уже улице домой. Дочка ёжилась спросонья и иногда спотыкалась, едва не падая, потому что продолжала спать на ходу. Но мама крепко держала её за руку и уговаривала дойти до тёплой мягкой постельки.
Дядя Волк
Иногда из редакции к ним в хрущёвку приходил большой, неуклюжий, густо пахнущий мужчиной мамин знакомый. Дочка тогда не понимала, что так пахнет мужчина, и запах этот ей очень не нравился. Чужой был запах. Называла она его «дядя Волк» за то, что пытаясь развлечь ребёнка, он шуточно рычал. Ну вот так человек пытался наладить контакт с девочкой, которой — он же понимал это — не нравился. Как-то ничего другого ему придумать не удавалось, он смущался и очень неловко себя чувствовал. А девочка не хотела, чтобы он к ним ходил, и однажды подошла к дяде Волку и угостила его конфетой. Парадокс, скажете вы? Или подумаете, что конфета была отравлена? Близко к тому. Но где шестилетнему ребёнку яд-то достать? Поэтом ушлая девочка слепила конфету из пластилина, причём самые крутые цвета для этого выбрала — чёрный и синий. Представляете, какая вкусная конфета вышла? Завернула её в зелёный блестящий фантик и дала страшному рычащему дяде. Дядя обрадовался, вот, мол, отношения теплеют! А когда развернул, то по-настоящему обиделся. По-крайней мере, так показалось девочке… Больше дядя Волк к ним не приходил. За конфету мама долго, невыносимо долго стыдила дочь. Она сказала много не очень понятных для девочки слов: «унизила», «оскорбила», «отвадила». Понятные тоже говорила: «жестокая», «злая», «нехорошая». Девочка стояла в углу, и обидные слёзы текли по её пухлым щекам. Как было объяснить маме, что дядя Волк сам нехороший?
Когда девочка выросла и стала женщиной, она узнала, как иногда специфично пахнут мужчины, что большие и неуклюжие из них как раз бывают самыми добрыми, что дядя Волк, в общем-то, любил её маму и, в общем-то, мог развлекать девочку своим совсем не страшным рычанием ещё долгое время. Ей стало очень стыдно за себя маленькую. Впрочем, если бы мама захотела, чтобы дядя Волк жил с ними, он бы жил с ними. Ведь мама была строгая и обожаемая. Видимо, дело не только в пластилиновой конфете.
Мама делает «ласточку»
Но мама не всегда была такой серьёзной и строгой. Если измерять в процентном соотношении, то, наверное, 93 % к 7 %… ну, ладно, к 8 %. Так вот, когда случались эти 8 %, мама могла запеть «ля-ля-ля» и задрать «ласточкой» ногу. А могла ещё и сесть на шпагат! Ой-ёй! В такие крайне неожиданные моменты, дочка как-то напрягалась и говорила: «Мама, ты же взрослая тётенька! Как ты можешь ноги задирать?» — «Вот дорастёшь до моих лет, поймёшь!» — неизменно отвечала мама. Но как-то тускнела, строжела и садилась за печатную машинку. А иногда шла на кухню чистить картошку. Чистила она её задумчиво и слишком старательно. Несмотря на эпитеты «жестокая», «злая» и «нехорошая», девочка в душе была очень добрым, жалостливым и чувствительным ребёнком. Если мама шла задумчиво чистить картошку, дочка за неё переживала, чувствовала, что что-то не так, но пока не понимала. Она же тогда ещё не дожила до маминых 32 лет…
«Лыжню!»
В юности мама занималась лыжным спортом, поэтому она так здорово делала «ласточку» и садилась на шпагат. Любовь к лыжам не угасала, и мама старалась её прививать и дочке. Чудесной зимней порой, едва ли не каждый выходной, они вставали пораньше, надевали шерстяные костюмы и носки, вкусно пахнущие кожей грубые ботинки, брали деревянные лыжи и алюминиевые палки к ним
