докладывала. Главное, что в этом лесу невозможно было заблудиться — как ни кружи, всё равно выйдешь. Либо к шоссе, либо к солдатам.
Бор, пронизанный солнечными лучами, был щедр и гостеприимен. Над каждым найденным грибом девочка издавала радостный визг и орала: «Мамочка! Иди, посмотри какой!!!» Мамочка, откликалась, хвалила на расстоянии, но, разумеется, не бежала на бессмысленный зов. «Ну, мамочка! Ты такого никогда не видела!» — «Дома покажешь», — спокойно парировала та. — «Дома я его не найду из других! Ну, мамочка-а-а!!!» И так каждые две-три минуты, потому что грибов было много. Как-то они забрели в низину, поросшую осокой. Мама нашла большой трухлявый пень, сплошь поросший брусникой, и принялась объедать ягоды. А ягоды мама собирала дочиста, после неё делать на ягоднике было нечего. Дочка кислую бруснику не любила, она стояла около и смотрела по сторонам и вдруг увидела: перед самым маминым носом, около пня, среди брусничника рос ОГРОМНЫЙ РЫЖИЙ ПОДОСИНОВИК. Ах, даже дыхание остановилось! Шляпа, как сковородка, на которой мама жарит картошку! «Мамочка! Смотри, какой подосиновик!» — «Где?» — «Да вот же!» — нетерпеливо воскликнула дочь. — «Да где?» — хлопала глазами мама, продолжая поедать ягоды. Рука её срывала алые кисти в сантиметре от гриба, но мама действительно его не видела! А дочка видела! Видела то, что не видела мама! «Да мама-а-а!!! Да вот же он!!!» — «Да ну где?! Что ты меня обманываешь?!» — «Ну, неужели же ты не видишь?!!!» — «Не вижу! — начала сердиться мама. — Где?!» Тут уже дочка не выдержала, перелезла через пень, под мамину ругань, сминая спелую бруснику, и раздвинула зелёные кустики. По-лисьи рыжий подосиновик подмигнул им. «Ну ты ваще, мамочкинская! Вот ведь, ты прямо на него глядела!» — резюмировала дочь. Мама достала ножик и, старательно расправив вокруг толстенной ножки гриба мох, торжественно срезала его. «Давай, не будем его разрезать?» — попросила дочка. — «А вдруг он червивый?» — «Ну нет, пожалуйста-а-а! Пусть он до дома такой доедет! Чтобы тётя Нина его нарисовала!» На такой аргумент мама не могла не согласиться.
Всю обратную дорогу дочка теребила её, в сотый раз спрашивая: «А здоровско, что я его нашла?… А ты не видела! А ты, правда, его не видела? Или притворялась, чтобы дочку порадовать?… Дай посмотреть! Дай потрогать!» В конце концов мама заткнула дочь яблоком.
Мамина знакомая художница тётя Нина действительно пришла к ним в гости в этот вечер и зарисовала, как мама с дочкой сидят на крохотной кухне и чистят грибы. А на переднем плане лежит огромный подосиновик с толстой ножкой.
Генеральная уборка
Дочка очень любила, когда мама была дома, и они что-нибудь делали вместе. Например, генеральную уборку. Они обе надевали фартуки и платки на голову, брали тазики с тёплой водой и тряпки. Пока мама протирала плафоны люстры, столы и тумбочки, вытряхивала с балкона покрывала, мыла окна, а затем и полы, дочке было поручено протирать от пыли книги, стоящие на высоченном и длиннющем стеллаже. Конечно, девочка протирала только те книги, до которых могла дотянуться. «Мама, неужели, ты прочитала все эти книжки?» — каждый раз восхищённо спрашивала дочка. — «Почти, — сухо отвечала мама. — Ты тряпку как следует отжимай, а то все книги мокрые будут». — «Я, наверное, никогда не смогу столько прочитать…» — вздыхала дочка. — «Вот доживёшь до моих лет…» — начинала мама. И тут взгляд девочки падал на коричневый корешок с золотой надписью «Идиот». В горле сразу пересыхало от ужаса. — «Мама, — начинала дочка хриплым шепотом, — а ты читала…»
В этот миг в открытое окно залетал суровый шмель, он медленно плавал в воздухе с гудением тяжелого бомбардировщика, пока мама не выгоняла его с помощью полотенца обратно. Сияло майское солнце, на дряхлом тополе, что рос у них под окном, проклёвывались липкие пахучие листочки, а на прогретом тёплыми лучами берегу текущей около дома речки распускались желторотые пушистые цветочки мать-и-мачехи. После уборки дочка всегда бежала собирать маленький букетик и приносила его маме. Мама ставила букетик в стаканчик. В чисто вымытой квартире по-настоящему пахло весной. Жаль, что генеральная уборка случалась только раз в году.
Зато гораздо чаще, примерно, раз в месяц, дочке поручалась стирка. Когда дома не оставалось свежих белых воротничков и манжет для школьной формы, когда кончались носовые платки, мама складывала грязные в небольшую алюминиевую кастрюльку, наливала воду, засыпала порошок и ставила на плиту кипятить. Дальше она шла печатать, а девочке поручалось сторожить платки, чтобы они не убежали. Смешно! Как могли убежать платки?! Без ног, да ещё и в закрытую дверь! Обычно через полторы минуты ей надоедало ждать, когда же неароматное варево закипит, и она приступала к поиску сладостей. Девочка медленно и, как ей казалось, очень-очень тихо открывала дверцу буфета, за которой стояла вазочка с вареньем. Но мама из комнаты кричала: «Я всё вижу!» Дочка каждый раз поражалась маминым способностям видеть сквозь стену. Но обычно в этот момент за спиной шипело. Девочка бросалась дуть на пенное облако, поднявшееся над кастрюлькой. Оно недовольно оседало, но огонь уже был залит убежавшей водой, пахло газом, и мама грозно стояла за спиной… Она выпроваживала нерадивое дитя с кухни, вытирала плиту и продолжила кипячение сама.
Когда «суп» из платков или манжет остывал, девочка должна была прополоскать прокипячённые тряпочки под струёй воды, отжать и даже погладить! Она с отвращением вынимала из склизкого «бульона» платочек, на котором явными мокро-белёсыми пятнами обозначались бывшие её же собственные сопли. Бр-р-р-р! Её почти тошнило, но она быстро совала тряпочку под струю тёплой воды и, о чудо! — вся пакость отлично смывалась! Раз за разом девочка становилась опытнее в стирке и хитрее — просто выливала варево на дно ванны и пичкала там, поливая душем. В процессе она размышляла о том, какое это отвратительное дело — стирка, как только мама стирает трусы и колготки?
Воротнички и манжеты были не такие противные. Но зато их нужно было гладить! Девочка боялась тяжёлого горячего утюга. Хотя был и весёлый момент в этом деле: влажные воротнички смешно «пыхали» паром, когда к ним прикасалась его раскалённая подошва. Мама всегда присутствовала рядом, на всякий случай, но как-то, зазевавшись в телевизор, дочка поставила утюг себе на ладонь. В тот день, вместе с сильнейшим ожогом, она заимела ещё и фобию на всю жизнь: теперь даже на выключенный утюг смотрит с недоверием.
Исполнив повинность, дочка хвалилась перед мамой: «Смотри, как я здорово постирала и погладила!» — «Да. А отжимать так
