одной щели. Не поддувает. Степан вспомнил себя маленьким, еще при старом хозяине, и затосковал, просто так, на ровном месте, как часто без повода, спонтанно тоскует русский человек.
– Ты вот что… сними с салфетки кольцо. Ни к чему оно там. И приладь сюда. На штору.
Степан побрел в кухню и уже скоро загремел приборами, этого было достаточно.
– Степан! Оставь!
Серебро дома, значит, и соусник найдется, – успокоилась Алевтина Павловна. Она собралась встать и потянуть спину, но одумалась.
– Сейчас еще и голову поведет.
Кити-то хорошо. Это ее поджидает роковое злоключение – холодные воды Невы остановят ход времени. Генрих запомнит ее хрупкой, фарфоровой, двадцатидвухлетней.
– Сама-то старее сома, – сетовала про себя Алевтина Павловна.
Спуск с горки начался относительно недавно, год-другой, но так уж устроено, что санки разгоняются к финишу. К вздоху при вставании добавились причитания. Частая зевота уводила в вязкую дрему. Тяжелые мысли заволакивали, как ряска пруд. Шишковатый узелок, найденный в паху, поначалу удивлял, и вот уже с весны мешал сидеть на твердом. Степан принес с рядов маленькую подушку и привязал две кисточки к спинке стула. Дни женской непогоды стали совершенно несносны. Их боялась и кошка, и вся дворня. Степан уж подсчитал числа и заблаговременно сбегал в огород или лавку, лишь бы пореже быть на глазах. Раздражение Алевтины Павловны усиливалось, и Генрих пуще прежнего терзал Кити ревностью. Герои сходились и расставались по несколько раз на дню. А Китин невидимый муж все не мог ее отпустить, хоть и не любил. Наверное, потому что расстаться после прожитых совместных лет так же обидно, как закурить после длительного проявления воли – к чему тогда была эта долгая мука. Оставив Генриха на паперти в слезах, Алевтина Павловна все же сделала усилие и поднялась.
Небо сделалось тусклым, и, верно, скоро ужин, а ведь еще не обедала… Она пошла в столовую, размахивая колокольчиком. Девочка уже несла с кухни ботвинник, сметану, хлеб, холодную говядину с хреном и водку во вспотевшем штофе. Мама девочки, Степанова сестра, вслушивалась в дом. Когда позвонят второй раз, она подаст чай, сухари и тертую малину в сахаре. Вернее, сахар в малине – так она задабривала хозяйку.
Алевтина Павловна принялась за роман прилежно. Писательство она ввела в распорядок как повседневную практику, сродни поливу горшковых цветов. Но в силу нерадивого характера начала позволять себе поблажки. Отец был мертв. Бремя девичьей фамилии она пронесет через всю жизнь – с этим она смирилась. Беды в том не было. Отсутствие мужчин освобождало от душных обязательств: раннего утра, посещения лавки, расчета трат, подсчета прибыли. Теперь она была вольна читать и писать, но вот свободы стало излишне. Можно было и полежать до полудня. Кто осудит? И Алевтина Павловна все чаще писала роман мысленно, устраивая судьбы своих героев. Ведь это тоже работа!
Сейчас Алевтину Павловну занимает фигура Генриха больше, чем героиня. Очередь героини – завтра, если будет солнечно. Придумывать любимицу в ненастный день – дело неблагодарное. Допив чай и поругав за мелочи девчонку, она вернулась в спальню и позвала Степана. Тот отозвался на свое имя, прибрал на столе и распахнул окно. Алевтине Павловне не хватало воздуха. За окном накрапывало, и было тихо. Все лежали по домам.
– Нет, ну что за лето, – пожаловалась про себя Алевтина Павловна и улеглась думать о Генрихе. Генрих не был выдуман с нуля. Если стереть с него бесчисленные надменные ухмылки, отмыть от коварства и интриг, то из-под пудры петербургского повесы пробивался Егор. Бывший стряпчий, которого уже совсем захворавший отец Алевтины Павловны нанял управляющим. Хозяина хоронили уже вместе. Можно было не таиться. Как и Генрих, он был худощав, только жилист, а не субтилен. У него не было блистательной улыбки, за отсутствием четвертого зуба в верхнем ряду. Оперу, в отличие от Генриха, он не любил и отродясь в ней не был. А вот под гитару пел довольно сносно. Тем паче после водки. Он был открытым и голосистым и с легкостью добывал из Алевтины Павловны слезу-другую, когда тянул простые цыганские рифмы. Возможно, любовь Алевтины Павловны и окрепла бы со временем и даже сделалась бы запротоколированной. Не будем забывать про дом, огород и лавку. Но злой рок подстерег, как разбойник. Егор в тот вечер около десяти лет назад должен был отвезти в уезд мед и груши, но охромела лошадь. Войдя с малой двери, он обнаружил румяную Алевтину Павловну и растерянного Степана со всколоченным мокрым затылком. Степан не сумел соврать глазами и принял виноватый вид – уставился в пол и замер гимназистом.
Влечение Егора выдохлось и так, и держался он за Алевтину Павловну, как служащий за место. Револьвера у него не было, да и зачем. Он выговорил: «Ясно», и вышел из жизни Алевтины Павловны. Поселился, правда, недалеко, через две улицы, у новой сердечной. Слышала потом Алевтина Павловна, что он все так же бережлив. Стареет, как все, и все в том же жилете. Увидела недавно в окно. Егор шел, не оглядываясь. Немного прихрамывая.
– Ох. Все так же, поди, гладит рубашку перед тем, как повесить в шкап. Такой пуговицу не рвет, – вздохнула Алевтина Павловна. Такой нет, а вот Генрих… Не счесть, сколько одежды перепортил, а ведь еще три главы впереди, не меньше.
Все, что осталось от Егора (он присылал потом за вещами) – папиросная гильза с высохшей каплей крови с обветренной губы.
– О, эти губы, – затрепетала Кити.
Алевтина Павловна встала и записала предложение – так оно не забудется и не потонет в прочих обычных словах.
– Степан! Степан!
В спальню вошел заспанный старичок. В дрожащих руках скулил куцый мопс.
– Ох уж это беспощадное время, – посмотрела на него хозяйка.
Забывчивый, рассеянный. Разжалованный годами из мужика в старцы. Резкий запах, который она запомнила девочкой, стал кислым. Уже лет семь не заглядывается, или восемь…
– Думала свечи зажечь. Да пойдем лучше в столовую. Там зажжем.
– Наливки, Алевтина Павловна?
– Почему и нет? – засмеялась впервые за день Алевтина Павловна.
А он тем временем кончался (нет, не догорал). Дождь прибил пыль. Ветер разнес облака. Звезды мигали обыкновенно. Сейчас они выпьют немного, и еще разок. Степан по желанию Алевтины Павловны заведет патефон. Единственную пластинку, сколотую у края, он поставит, как всегда, только с третьей мелодии. Алевтина Павловна раздобрится и позвонит девчонке. Та принесет тарелку с молоком для щенка.
В спальне осталась Кити. На открытой странице новой тетради. Никто не узнает, что с ней станется. И не потому, как сетует Алевтина
