направился к изящному бару и раздвинул стеклянные дверцы. Открыл бутылку Пино-нуар и налил в два бокала немного кроваво-красного вина. Один протянул мне и указал на кресло с подлокотниками и латунными гвоздиками на спинке. Я сел, и он разместился в таком же кресле прямо напротив меня.
Мальтийская болонка все еще осматривала меня, как пушистая белая королева; ее брови вопросительно поднимались и опускались.
Из коридора долетел голос Нэнси – она позвала мужа.
– Я здесь.
Женщина появилась в дверном проеме – такая же хрупкая, какой запомнилась мне на рождественской вечеринке. На ней были вельветовые брюки и свитер – к моему смущению, в точности такой, как у ее мужа. Болонка принялась тявкать, и Нэнси велела собаке замолчать: веди себя хорошо, Фаунтлерой, тихо, тихо.
– Ты помнишь мистера Глазго, нашего соседа, не так ли, милая?
Нэнси кивнула мне, холодно и не улыбаясь. Я заметил репродукции Одюбона[16] на стене у нее за спиной.
– Мистер Глазго.
– Пожалуйста, зовите меня Трэвис, – сказал я.
– На рождественской вечеринке я познакомилась с вашей женой. Чудесная женщина.
– Да, она ничего – всегда под рукой. – Конечно, я шутил, но у Нэнси, похоже, не было чувства юмора.
– Он принес вина, – проинформировал ее Айра с необычайной живостью, заставлявшей задуматься о тихом алкоголизме. – Могу налить тебе.
– Только не перед ужином, – твердо сказала она. – Оставлю это мужчинам.
Нэнси отвернулась и исчезла в коридоре.
– Ах, – сказал Айра, откинувшись на спинку кресла. Патефон заиграл новую мелодию. Точно я сказать не мог, но, похоже, это была вещь Дюка Эллингтона[17]. – Только послушайте!
Я смотрел сквозь стеклянные двери на задний двор, где сквозь голые руки деревьев поблескивал лед на озере. У дверей висело чучело большого канадского гуся. Он словно бы срывался с лакированного деревянного щита, удерживавшего его на стене.
Айра, наверное, подумал, что я восхищаюсь гусем, и спросил:
– Вы охотитесь?
– Пожалуй, нет… – На один безумный миг мне вспомнились мертвые птицы, которых я нашел в обувной коробке.
– Этого я подстрелил два лета назад на Восточном побережье, – прокомментировал Айра, оглядывая гуся через плечо. В ответ птица таращилась на нас мертвыми глазами. – Меня чертовски мучает подагра, но я все равно пытаюсь охотиться хотя бы раз в сезон.
Он поглядел на бокал.
– Хорошее вино.
Пино-нуар – дешевое столовое вино, так что эти слова человека, наверняка привыкшего к гораздо более дорогим напиткам, только подтвердили мое предположение: Айра Штейн был алкоголиком.
– Признаюсь, у меня был скрытый мотив навестить вас, – сказал я, когда Айра снова наполнил бокалы и сменил пластинку на патефоне.
– Неужели?
– Я пишу книгу об истории маленьких городков. Например, Уэстлейка. – Было неловко сразу же переходить к расспросам про Дентманов, и я выбрал дальний путь, чтобы поднять тему, не показавшись навязчивым. – Как я понимаю, вы с Нэнси живете здесь много лет.
– Почти двадцать пять. Наша семья переехала в город одной из первых – из Пенсильвании. Мы переехали сюда, когда я получил работу в университете. Английская литература… – Айра махнул в сторону камина, словно охватывая землю вокруг дома. – Я помню времена, когда на Уотервью стояли всего два дома. Везде, кроме Мэйн-стрит, рос лес.
– Полагаю, два дома – это ваш и Дентманов? – Логичное предположение: остальные дома располагались в отдалении и каждый был точной копией соседнего. Только наши жилища обладали хоть какой-то индивидуальностью.
– Тогда строили хорошие, крепкие дома. Не обшитую вагонкой дрянь… – Он понизил голос, словно планировал ограбить со мной банк. – Между нашими участками больше земли, чем у всех жителей этой улицы. Только посмотрите на них. Господи, дома просто наседают друг на друга! Нельзя посрать, чтобы сосед не пожаловался на вонь.
– Айра! – сказала Нэнси, возникнув у нас за спиной. – Боже…
Она покачала головой и ушла – судя по лязгу кастрюль и сковородок, на кухню.
– Но это правда, – заключил он, понизив голос. А затем завопил снова: – Нэн! Неси альбом! Нэн!
– Не нужно повышать голос! – крикнула она в ответ. – В чем дело?
– Парень хочет узнать об истории города. Где альбом?
– Послушайте, – начал я. – Это ни к чему.
– Внутри оттоманки, – сказала Нэнси.
– Тогда вперед! – Айра поднялся с кресла и подошел к диванчику, где потревожил прекрасный сон Фаунтлероя. – Подъем! – завопил Айра песику, хлопая в ладоши.
– Не кричи на собаку.
– Подъем!
Мальтийская болонка взглянула на Айру Штейна с отвращением (я и не подозревал, что в слезящихся собачьих глазках могут читаться такие чувства), спрыгнула на ковер и, не тратя времени даром, свернулась у камина.
Айра открыл оттоманку, порылся внутри и вытащил виниловый фотоальбом. Не церемонясь, бросил его мне на колени и снова сел.
– Что это? – спросил я, открывая обложку. Пластиковые страницы слиплись.
– Старые фотографии, сделанные, когда мы только переехали.
Я листал альбом, изо всех сил пытаясь делать вид, что это мне интересно. На многих снимках был не Уэстлейк, а молодые Айра и Нэнси, а также множество незнакомцев – возможно, друзей или родственников.
– Нам повезло, несмотря на все эти нововведения, – сказал Айра. – Мы весьма старомодны, и мне это нравится.
Он помрачнел и спросил:
– Почему, ради всего святого, вы хотите написать книгу о Уэстлейке?
– Думаю, меня привлекают его тайны.
– Какие?
– Любые. – Я подался вперед в кресле, удерживая альбом на бедре и зажав бокал коленями. – Насколько хорошо вы знали Дентманов?
– Не слишком.
– Когда они приехали в город?
– Бог знает… – Он допил вино, с трудом поднялся и поплелся к бару. – Они жили здесь задолго до нас.
– То есть они – первая семья, поселившаяся в этом районе?
– Зависит от того, что понимать под семьей. Речь только о старике и его дочери. Бернард, так его звали. Сын… был немного старше девчонки, ему тогда исполнилось шестнадцать или семнадцать. Он то появлялся, то исчезал… Когда мы с Нэн переехали в город, дочке Дентмана было не больше тринадцати.
– А что случилось с их матерью?
Айра вернулся в кресло. С тяжелым выдохом сел, словно само действие безмерно его утомило.
– Никогда о ней не слышал.
– Что за человек был Бернард Дентман?
– Отшельник. Жил в том доме, пока в прошлом году не умер. Не думаю, что за все это время выбирался на улицу больше дюжины раз. Верно я говорю, Нэн?
Я повернулся и увидел, что жена Айры снова стоит в дверном проеме, баюкая в ладонях кружку с чем-то горячим. Казалось, ей невероятно скучно.
– Моя мать сказала бы, что его мучает прошлое, – произнесла она, и от этих слов у меня закружилась голова.
– А какими были его дети? – спросил я. – Дэвид и Вероника?
Если Айру и удивило, что я знаю их имена, он
