взгляда ей хотелось глупо смеяться и охладить чем-то горящие щеки. Но ведь Ким Новак никогда не краснела. А еще она никогда не испытывала трепета, желания и потребности в заботе, в близости – не физической, глубже. Ее схема отношений была проста как система отелей «постель и завтрак». Мин Хе стал первым, для кого она хотела готовить ужины.
Потому что за фасадом вечно закрытого и отстраненного мужчины крылась такая же израненная душа. Потому что Мин Хе был тем, кто не обидит ее, а обидит ради нее. Под эту расписку она и выдала ему беспрецедентный кредит доверия и собственное сердце в придачу. У Ким Новак все было просто: чувства препарировались до базовых «безопасно» и «небезопасно». Вторые могли рассчитывать на быстрый секс, первых не наблюдалось.
До него.
Мин Хе был из тех, кто не говорит о чувствах и не нуждается в ответных словах. Он ловил настроения – мельчайшие вибрации ее сердца на интуитивном уровне. Кажется, она даже не признавалась ему в любви, не приглашала к себе, а он этого и не ждал. Просто однажды они проснулись вместе, а на следующее утро он не ушел. Потому что уже сделал Ким частью своей жизни, а затем – стал частью ее.
Их отношения не были похожи на сказку, но они были самыми настоящими.
– Я тебе доверяю.
Из ее уст эти простые три слова звучали сильнее любых признаний. Переходя из одной приемной семьи в другую, она научилась одному важному правилу: не стоит доверять милым улыбкам и добрым словам. Они еще никому не помешали вернуть тебя обратно в интернат, будто ты была каким-то товаром по акции. Всю жизнь она так себя и чувствовала: недостаточной. Недостаточно милая, чтобы нравиться приемной семье, недостаточно умная, чтобы стать любимчиком преподавателей, недостаточно сексапильная, чтобы сводить с ума парней.
Ким понятия не имела, чем так зацепила казавшегося слишком тихим помощника Ларсена, но по себе знала: тихони – безумнее всех. Может, это их и свело? По крайней мере, дело точно было не во внешности. Она слишком тощая и, по заверению бывшего, «напрочь лишена задницы»; у нее проколоты нос и язык; волосы и глаза вечно подведены черным, по меньшей мере треть тела в тату, а компанию пары мертвецов она определенно предпочтет живым. У нее в квартире стоит человеческий череп, который она своровала еще на втором курсе меда, за ужином она может с упоением описывать формы извлеченных почечных камней. Такие, как она, не нравятся мужчинам – женщинам, впрочем, тоже. Но с Мин Хе что-то пошло не так.
Нет, у этого парня определенно были не все дома. Иначе нельзя объяснить, почему каждый раз он пялился на нее будто на какое-то произведение искусства, будто готовился бросить к ее ногам весь мир.
– Если доверяешь мне, то разожми руки, – все с той же успокаивающей улыбкой произнес Мин Хе.
– Ты с ума сошел?
– Возможно. Но я рядом, чувствуешь?
Тихое «да» повисло между ними на тончайшей нити. Ким прикрыла веки и внезапно для самой себя отпустила руки. Ветер налетел новым порывом, ударив в спину, но она ощутила лишь легкое дуновение – Мин Хе укрыл ее собой.
– Откинься назад, кончжуним…
Сердце стучало где-то в горле, ладони вспотели, и все же она послушалась. Медленно, замирая на каждом градусе, Ким отклонилась назад.
Она сейчас рухнет, вот-вот слетит с перил, и камнем вниз – прямиком в ледяные воды Темзы!
Но ничего из этого не случилось. Мин Хе крепко удерживал ее над обрывом, а потом отдал новый приказ:
– Теперь открой глаза.
– Так страшно… – прошептала она и вновь послушалась.
Под ними, гудя и шумя мотором, проехала старенькая баржа, на противоположном берегу сверкал ночными огнями Вестминстер, а по дорогам катались игрушечные машинки. Мир перевернулся, небо упало в воду и утонуло, Ким захохотала, почувствовав себя так глупо и одновременно легко, будто окунулась в детство. Хотелось раскинуть руки в стороны и взлететь – расчертить крылом серые волны и унестись как можно дальше, туда, где они будут только вдвоем.
– Так красиво, – произнесла она, напрочь позабыв о своем страхе. Он растворился в мерном шуме волн под ними.
– Когда я только приехал в Лондон, это было первое место, которое мне запомнилось. – Мин Хе обхватил ее за шею сзади и вновь прижал к себе.
– И с тех пор ты возишь сюда всех своих девушек? – поинтересовалась Ким, слегка царапая его грудь острыми ноготками. – Знаешь, в сочетании с крутым байком это неплохо работает.
Мин Хе даже не улыбнулся – приподнял двумя пальцами подбородок, заглянув в глаза, и строго произнес:
– Запомни, кончжуним, нет никаких девушек. Для меня существуешь только ты. Я не хочу видеть других, не хочу касаться других – я хочу только тебя. Ты – моя, а я – твой. И так будет всегда, поняла?
– Но…
Ким растерялась и наверняка сморозила бы еще одну глупость, но он не дал ей такой возможности. Мин Хе впился в ее губы, резко, жадно, показывая, насколько нужна, насколько важна и насколько желанна. Во всем его огромном сердце есть место только для нее одной. Она раскрыла губы, отвечая на поцелуй, от переполняющего, рвущего душу в клочья счастья по щекам градом покатились слезы.
– Я люблю тебя, Мин Хе.
– Пора просыпаться, кончжуним.
Глава 18. Суд идет!
Что такое истина? Согласно Платону и Аристотелю, истина есть мысль, соответствующая объективной, независимой от познающего субъекта действительности. Кант с ними не согласился, посчитав, что в таком случае субъект должен сравнить сам познаваемый объект и вывод о нем, а тогда в понятие истины вводится субъектность и разрушает его.
Сложно? Может быть. Главное, что все это неважно. Когда вы переступаете порог суда, можете записать все философские понимания истины на бумажечку, аккуратно сложить и засунуть себе в задницу. Ибо именно там их и видели господа присяжные.
Суд – это спектакль, где есть события – преступления и зрители – присяжные. Все, что нужно для наступления или ненаступления правосудия, – это лишь убедить кучку людей, состоящую из матери-одиночки, учителя на замене без штрафов за парковку, парня с болезненным пристрастием к онлайн-играм и прочего прекрасного люда, что подсудимый – вовсе не невинный зайчик, жестоко брошенный под колеса государственной машины.
Проблема заключалась в том, что волки и
