тревогу, не суетятся, не выстраивают на дорогах кордоны – значит, все в порядке. Милиция стала другой. Впрочем, она и в горбачевскую перестроечную пору была другой, уже тогда давала сбои и работала на тех, кто платил больше. Да потом, старых опытных сыщиков постарались из милиции убрать – под видом их неблагонадежности, верности старым идеалам, – на место их поставили благонадежных демократов, у которых в каждом глазу было нарисовано по трехцветному флагу.
Эти ребята и постарались превратить милицию в общество любителей зеленых купюр. Члены этого кружка могут и любое уголовное дело закрыть, и из тюрьмы кого надо выпустить, а какого-нибудь невиновного дурака, если он мешает, определить на освободившееся место.
Таковы правила игры, принятые нынешней властью. И чем дольше эти правила проживут, тем лучше. Но самое лучшее – это чтоб милицейские погоны видеть только в музее, под стеклом на витрине…
Раз в милиции тихо, раз шотоевский наводчик молчит – значит, все в порядке, можно продолжать работу дальше.
Бобылев молчал. Шотоев тоже молчал: он прикидывал, где же лучше поставить торговые палатки? По деньгам, которые они сейчас имели, палаток можно было ставить не две, а пять.
Но куда их определить? Город хоть и большой, но слишком уж разбросан, в нем много мертвых мест, где не то чтобы палатку – сортир даже не поставишь: никто никогда туда не заглянет…
Вокзалы – железнодорожный и автобусный, – заняты, там своих торгашей, прикормленных, полным полно, палатка гнездится на палатке, аэропорт тем более занят и находится в таких жестких руках, что у Шотоева нет ни одного шанса туда протиснуться – взорвут вместе со всеми палатками, машинами и товариществом с ограниченной ответственностью.
Лицо у него приняло обиженное выражение – незнакомое, раньше кавказец никогда не выглядел так, Бобылев это выражение засек, подивился про себя, но вида не подал. Лишь зарубку в мозгу сделал: чеченец этот тоже, как и всякий другой человек, слаб, – и наверняка наступит в их общей жизни момент, когда этой слабостью придется воспользоваться.
Лицо Шотоева прояснело, в глазах появились обрадованные блестки, он глянул в упор на Бобылева, и тот быстро отвел взгляд в сторону. Внутри появилась досада, что Шотоев поймал его, ухватил взгляд рукою, наступил на ногу, но эта длосада была недолгой.
А Шотоев, кажется, нащупал место, где можно поставить две или даже три палатки. Это – центральная городская больница, в которой раньше лечились партийные тузы, а сейчас поправляют здоровье новые русские. Шотоев был знаком с заместителем главного врача – жадным до денег человеком средних лет, говоруном и любителем симпатичных медсестричек.
Палатки, которые стоят на территории любой больницы, даже далеко от центральной, в самих больничных корпусах, обычно приносят повышенный доход. Это Шотоев знал по Харькову, по Чимкенту и их городским больницам, где ему довелось лежать. Простая вода, какая-нибудь «Вера» или ключевая, набранная в лесном источнике, тоник фирмы «Швепс» и обычный малиновый напиток, разведенный из порошка, стоят в больнице в полтора раза дороже, чем в городе. Шотоев поднялся из кресла.
– Я, кажется, знаю, где мы поставим наши палатки, – сказал он.
– Где?
– Позже скажу. Вначале надо договориться. Когда договорюсь, тогда и скажу.
Через несколько минут Шотоев уехал. Достойных больниц в Краснодаре было несколько, самая главная располагалась в новеньких, пахнущих строительным раствором корпусах, – как ни странно, едкий запах медицинских снадобий не мог одолеть этот крепкий дух, – в ней Шотоев и рассчитывал закрепиться.
Заместителем главврача в этой больнице работал знакомый Шотоеву человек – Аркадий Аркадьевич Ривкин, улыбчивый, золотозубый, благоухающий французским парфюмом; Шотоев быстро нашел его кабинет, постучал в дверь.
– Войдите! – разрешил властный сильный голос.
Шотоев вошел. Кабинет у Ривкина был просторный, в картинах – преобладала акварель, виды Туапсе и Джубги, морских камней, гор и кружевнистого прибоя, картины были плотно развешаны на стенах, почти впритык друг к другу, как на выставке, где мало места и каждый квадратный сантиметр площади очень дорог; мебель в кабинете стояла современная, дорогая.
– Ба-ба-ба! – забасил Ривкин, поднимаясь с места. – Кого я вижу!
– Здравствуй, мой дорогой Аркадий! – Шотоев шагнул к Ривкину, легонько обнял, приложился щекой к его щеке. – Давно не виделись!
– Да уж… Со времен Полтавы и покоренья Крыма. Я, честно говоря, думал, что ты в Чечне находишься, каким-нибудь полком у Дудаева командуешь…
– Нет, война – это не для меня. Я – человек штатский, мирный, даже автомат на плече носить не умею.
– Ну и слава аллаху, что ты здесь, а не там. Там, я думаю, и без тебя, Санечка, разберутся. – Ривкин звал Султана Шотоева Санечкой и было сокрыто в этом имени что-то домашнее, теплое, Шотоеву показалось даже, что уменьшительное «Санечка» пахнет горячими пирожками, так памяными по школьной поре. – Нечего там тебе, дорогой, делать. Я правильно говорю?
– Правильно.
Ривкин подошел к большому лакированному шкафу, изнутри задернутому шторками, распахнул его. В шкафу стояли бутылки. Много бутылок. Чего тут только не было! Виски разных сортов от «баллантайза» и «Джонни Уокера» с красной и черной этикетками до дорогого «Чиваз Регала», водка от шведского «абсолюта» до обычной пшеничной «На троих», производимой в Карачаево-Черкесии, коньяки не менее двенадцати марок, вермуты «Мартини» и ликеры разных фирм – лимонные, перечные, смородиновые, стояли даже две пузатые, похожие на черные ядра бутылки «уникума» – венгерского бальзама.
– Чем тебя угостить?
– И сколько же тут бутылок? – Шотоев, еле сдерживая изумление, обвел рукой алкогольное богатство.
– Не знаю, не считал. Штук двести, наверное.
– Ничего себе коллекция!
– Все – подарки.
– Ты же зам главного не по хирургической части, насколько я знаю, а по хозяйственной…
– Главный хирург больницы передо мною – тьфу, – сказал Ривкин, – плюнуть и растереть. Для того чтобы лечь в больницу, на тот же хирургический стол, к кому идут, как ты думаешь? К нему или ко мне?
– Думаю, что к тебе.
– Правильный ответ. И в зубах обязательно держат посудину с яркой этикеткой. Выбирай любую. За правильный ответ я угощаю.
Шотоев выбрал бутылку «Джонни Уокера» с черной этикеткой.
– Молодец, знаешь толк. Блэк лейбл выбрал, – похвалил Ривкин. – А теперь садись, рассказывай, с чем пришел?
– Не люблю слово «садись», – рассмеялся Шотоев, – его и так можно понимать и этак. Ты это слово, наверное, тоже не любишь?
– Не люблю. – Ривкин, как и Шотоев, тоже рассмеялся. Смех у него был дробный, ликующий, чувствовалось, что этот человек обожает жизнь, доволен собою и своими успехами, знает вкус в еде, в питье и одежде, и со словом «садись» знаком только с одного бока – с бытового. Но жизнь, она ведь такая, что
