в ней всякое может случиться. Все течет, все изменяется…
Шотоев сел в кресло, подкинул в ладони бутылку «Джонни Уокера».
– Когда напиток хороший, его даже в руке приятно держать.
– Так оно и есть.
– Дело у меня вот какое… Сложного в нем ничего нет, но пошурупить немного мозгами надо.
– Можем пошурупить вместе.
– Как ты отнесешься к тому, если я у тебя на территории больницы поставлю пару-тройку торговых палаток?
– Как отнесусь? Пока не знаю.
– Больным ведь все время требуется что-нибудь купить – то кефир, то бритвенный прибор, то губную помаду, то пакет сока, то бутылку водки…
– Водку нельзя! – Ривкин мелко и радостно засмеялся.
– Но ведь больные – живые люди… А выходить в город, скакать на одной ноге за три-четыре квартала – это же неудобно… негуманно, Аркадий.
– Одноногих у нас – раз, два и обчелся.
– Я имею в виду, что всякий больной человек – это всегда усеченное здоровье, уполовиненное… Если две ноги уполовинить – получится одна, так и со здоровьем. А больным твоим надо создать комфорт, они должны знать – если чего-то нет в тумбочке, это можно купить за дверью, в палатке. Согласен?
– В общем, да.
– Тогда повторяю вопрос: как ты относишься к моей идее?
– Я же сказал: пока не знаю.
– Почему?
– Если ты мне выложишь за каждую палатку по пятьсот долларов – я не соглашусь, если заплатишь две тысячи, скажу: «Я – одобрям-с!»
– Две тысячи – за все?
– Две тысячи – за каждую!
– Стари-ик, мы же давние друзья…
– Дружба дружбой, а картошечка врозь. Это еще в Великую Отечественную войну так было установлено. Имей в виду: если бы ты не был давним моим корефаном, я бы с тебя не две тысячи взял за каждую точку, а пять.
– Ну давай хотя бы на полутора тысячах сойдемся.
– Не-а. – Ривкин немо потряс ладонью, будто ухватился рукой за горячую сковородку. – Народ не поймет. У меня же и начальство есть, а оно тоже имеет хорошее зрение. Понимаешь меня?
– Увы, более чем…
– А уж об аппетите я не говорю.
– Значит, «сконту», как это принято у итальянцев, мне не получить?
– Не-а, – доброжелательно произнес Ривкин, снова рассыпался дробным радостным смешком.
Скидку Шотоев все-таки получил, иначе он не был бы Шотоевым: сошлись на тысяче семистах пятидесяти долларах, меньше Ривкин брать не мог.
– И то лишь ради тебя, – сказал он на прощанье Шотоеву, – другому пришлось бы заплатить по пять штук «зеленых» и ни цента меньше… К больнице давно подбираются коммерсанты, стараются закинуть свой бредень, да я не даю. Ты – первый, кому это удалось.
Шотоев улыбнулся скромно – не верил он Ривкину. Расплатился деньгами, взятыми в квартире Попондопуло. Деньги никакой кровью не пахли. Они вообще ничем не пахнут. От них лишь исходят токи благополучия, а аромата – никакого.
Глава тринадцатая
Самое вкусное, что появилось в последнее время в краснодарских магазинах – ножки Буша, американские окорочка, посылаемые в Россию едва ли не по ленд-лизу – программе помощи времен Великой Отечественной войны, и Пыхтин, когда приходил в магазин, обязательно брал себе килограмма полтора копченых куриных окорочков.
Он мог съесть эти полтора килограмма за один раз – такие душистые, вкусные, мягкие были ножки Буша, – с языком проглотить можно. Жаль, он ничего ныне не пьет, – совсем перестал пить, – а то с водочкой окорочка проскакивали бы еще лучше.
Магазины ныне какие-то странные пошли: среди душистых колбасных кругов можно было увидеть то, чего не было раньше в продуктовых магазинах – цветастые пачки с рисунчатыми женскими колготками и полиэтиленовые флаконы с жидким мылом, полосатые мужские майки а ля «морская тельняшка» и трусы с присохшими к ним пятнами яичного желтка, рядом с мешками сахара может стоять пара ящиков гвоздей, а в углу, в будке, окованной железом, – примоститься меняла.
За хорошую мзду меняла превращал рубли в доллары, и наоборот, доллары в рубли.
Пыхтин приоделся, купил себе кожаную турецкую куртку из мягкого, как шелк, нежного и крепкого материала; турок, невесть как очутившийся со своим товаром в Краснодаре, весело мял кожу пальцами и без конца повторял: «Силк ледер… силк ледер…» Иногда добавлял еще несколько слов.
Одна из женщин, остановившаяся ради интереса около носатого черноусого продавца, перевела:
– Кожа-шелк, изготовлена по французской технологии. Очень прочная, стирается обычным мылом, никакие пятна к ней не пристают – кожа-шелк пропитана специальным составом.
– Стирается обычным мылом? – удивленно спросил Пыхтин.
– Говорит, что так.
– Кожа ведь от воды и мыла дубеет.
– Вот такую прекрасную технологию разработали французы: кожа должна дубеть, становиться каляной, как фанера, а она не дубеет…
Пыхтин приоделся, купил себе куртку. Кожа действительно была превосходной, а вот покрой – не очень, исполнение грубое, строчки кривые, словно за швейной машинкой сидел не человек, а нетрезвый верблюд. Тем не менее Пыхтин был доволен покупкой – качественная кожа покрывала все недостатки.
У колбасного прилавка выстроилась небольшая очередь. Перед Пыхтиным стояла кругленькая, похожая на колобок невзрачная девица с конопушками, рассыпанными по всему лицу. Пыхтин знал про эту девицу все – и в каком году она родилась, и кто у нее папа с мамой, и какие оценки она получала в школе, и вообще, как предпочитает жить, что ест, что пьет и с кем знакома?
Работала эта девица уборщицей в бухгалтерии сельскохозяйственной академии, драила полы в пяти комнатах этого, обеспечивающего сытность вуза отдела, стирала пыль со столов и подоконников и имела доступ в святая святых – в кассу.
Звали девушку Лизой, фамилия ее – Фирсова. Незамужняя, двадцати двух лет от роду, бывшая студентка педагогического института, отчисленная за неуспеваемость.
Жила Лиза в однокомнатной квартире, имела ребенка – трехлетнего Ромку. Кто был отцом Ромки, похоже, не знал никто и уж тем более – сама Лиза. Ромка был дитем лихой ночи, когда на одной постели резвились сразу пять человек: двое женщин и трое мужчин.
Пыхтину было интересно, что же купит Лиза. Сам он знал, что купит себе, – копченые ножки Буша, очень аппетитные, истекающие соком, с коричневато-золотистой кожицей, рождающие желание немедленно усесться за стол.
К прилавку тем временем подошел парень неопределенного возраста – от семнадцати до сорока пяти, налитый буйной силой, с мощной шеей и тугими щеками, уверенный в себе самом, в своих мышцах, ни на минуту не сомневающийся в своей исключительности: типичный продукт горбачевской перестройки, человек с мускулами взрослого мужчины и неокрепшими мозгами двоечника, застрявшего в шестом классе сельской школы. Плечи парня были обтянуты новенькой замшевой
