курткой.
«Подрабатывает. Морды должникам бьет, – понял Пыхтин, – либо папа – крутой предприниматель с толстой мошной, ничего для сынка не жалеющий… Тьфу! Вообще-то, парень этот – совсем рассупоненный».
Парень оглянулся на дверь, оттуда выступили еще двое, такие же плотнотелые, хорошо накормленные, тугощекие (щеки видны со спины), с вялыми, без блеска, пресытившимися глазами, – такие глаза бывают у людей, которые считают, что от жизни они взяли все, – командно махнул им рукой: сюда, мол.
«Сейчас что-то будет, – Пыхтин переступил с ноги на ногу, ощутил некий внутренний зуд, – сейчас что-то будет…»
– Ну-ка, бабка, посторонись, не видишь, что ли, – люди собрались сделать покупки. – Первый парень легко отодвинул в сторону сухонькую низкорослую старушку с костлявым, похожим на крепко сжатый кулачок лицом, стоявшую перед Лизой. – Эй, подруга, – позвал он продавщицу, – наруби нам колбасы пару килограммов, копченых курей сгороди столько же, – он ткнул пальцем в ножки Буша, украшавшие витрину, – сыра наскобли килограмма два…
– Куриные будылки – последние, – сказала продавщица, отодвинула в сторону прозрачную витринную дверцу, – два кило не наберется…
– Ну, тогда давай, сколько наберется, – сказал парень, сделал выразительный жест, будто подсек крупную рыбу, – выволакивай на белый свет…
– Килограмма полтора… кило шестьсот от силы, – сказала продавщица, с головой забираясь в витрину, – больше не наскребу.
Забрать «последние ножки Буша» и не оставить ничего? Ну уж, дудки!
– Эй, корешок, а как насчет того, чтобы встать в очередь? – тихим ровным голосом поинтересовался Пыхтин.
Парень на него даже глазом не повел, будто Пыхтина вообще не было в магазине. Спутники его тоже не посчитали нужным услышать Пыхтина: ведь их было трое, а Пыхтин – один. Хоть и здоровый он, лоб под потолок, а – один. Даже если он окажется чемпионом мира по боксу, а все равно проиграет: один против троих – не воин.
– Собирай, собирай курей, не обращай внимания на вонь толпы, – велел первый парень продавщице, испуганно округлившей глаза под выпуклым витринным стеклом. Мотнув головой согласно, продавщица быстро заперебирала руками, хватая куриные ноги за булдыжки и складывая их в полиэтиленовый пакет, протянутый парнем.
Один из пришедших, стоявший ближе всех к Пыхтину, наконец повернул к нему полное надменное лицо и нехорошо шевельнул нижней челюстью.
– Я кому сказал – встань в очередь, – повысил голос Пыхтин, но и это не возымело действия, продавщица выловила из витрины все «ножки Буша», скрутила полиэтиленовое горлышко в узел и положила пакет на весы.
– Не обращай внимания, подруга, – сказал парень продавщице, – я сейчас во всем разберусь… Лично.
Пыхтин не удержался, усмехнулся и, выбросив перед собой длинную руку, ухватил парня за аккуратное белое ухо и оттащил от прилавка.
– Я же сказал тебе – встань в очередь!
Парень запоздало, растерявшись от неожиданности и хамства, которое допустили по отношению к нему, взвыл, закашлялся – в глотку ему попал воздух, Пыхтин отпустил ухо, и парень, изогнувшись всем телом, будто рыба, совершил прыжок в сторону, чуть не упал, но не упал и просипел своим спутникам:
– А ну, превратите его в отбивной шницель!
Первым на Пыхтина бросился грузный, словно троллейбус, детина с выпуклыми, в усталых красных прожилках глазами – видать, в карты резался несколько ночей подряд, тискал длинноногих девок-лосих, пил водку, – у него не только глаза, но и дыхание, и поступь, и движения были усталыми, он вообще изнемогал от этой жизни, – в глазах его возникло тупое удивление.
Он даже представить себе не мог, что кто-то может поднять руку на него или на кого-то из его друзей. Удивление сменилось слабым, далеким, спрятанным на самом дне глаз сожалением – он жалел Пыхтина.
«Ну что тебе, дураку, стоило промолчать, потерпеть три минуты, подождать, когда мы отоваримся, а потом, не возникая на поверхности, не пуская пузырей, отовариться самому? – было написано в его сожалеющем взгляде. – Но нет, не захотел парень, решил поискать на свою задницу приключений – и нашел. Кто ищет – тот всегда находит. Эх, парень, парень… Теперь ведь всю жизнь будешь сидеть на уколах, микстурах и порошках».
– Йй-эх! – заводясь, воскликнул троллейбус и довольно ловко для своего грузного откормленного тела развернулся боком и нанес Пыхтину удар ногой.
Удар был сильным, грамотным, если бы он достиг цели, Пыхтина перебросило бы через стеклянную витрину на коробки с печеньем и нераспечатанные мешки, испещренные испанскими надписями – кажется, это был тростниковый сахар-песок, но Пыхтин ушел от тяжелого удара влево, перехватил на лету ногу парня и резко дернул вверх.
Троллейбус сдавленно охнул, будто у него перехватило дыхание, и всем своим тяжелым телом грохнулся на грязный, в окурках и подсолнечной шелухе, заплеванный пол – приложился так, что дрогнула земля, а стекла на электрических плафонах магазина зазвенели, задзенькали, затылком он также ударился о твердый холодный пол. Послышался чугунный хлопок, будто у парня раскололась черепушка, и он потерял сознание.
А на Пыхтина уже шел второй – такой же могучий, напористый, злой, с крепко сжатыми, жидкого серого цвета глазами и спекшимся от жажды ртом. «Грузовик. Все трое в одной компании бражничали, – определил Пыхтин, – жизнью наслаждались». За грузовиком горой высился очухавшийся командир с появившейся на мочке уха кровью, – Пыхтин надорвал ему ухо, – с перекошенным от боли ртом.
– Йй-эх! – воскликнул второй из нападавших, становясь наизготовку.
Пыхтин чуть отодвинулся от него, выставил перед собой руки, краем глаза засек, где находится Лиза Фирсова. Широкоплечие мясистые парни-быки – это ерунда, главное – не упустить Лизку.
Нападавший качнулся на согнутых ногах влево, Пыхтин автоматически ушел вправо, парень переместился вправо, Пыхтин ушел влево.
– Ну, давай, давай, лягушка, прыгай! – подразнил парня Пыхтин. – Шустрей вертись, грузовик!
Сзади на грузовик наваливался командир, – отделенный, если перевести на армейский язык, он поддалкивал подопечного, замутненным от боли и злости взглядом не видел того, что видел подопечный, потому и был так нетерпелив, потому так и жаждал расправы. – Вышиби ему ногой мозги, а заодно и все зубы, – подогнал он подопечного. – Ну, чего телишься?
У того щеки не то чтобы красными стали, они налились густым помидорным соком, глаза опасно сжались, сделались узкими, жгучими, из них посыпался полыхающий огонь, – парень распалил сам себя, да и его «отделенный» постарался, – он напружинился, надвигаясь на Пыхтина.
«Ти-ихо! – скомандовал себе Пыхтин. – Спокойно. Чем спокойнее – тем лучше. И бровастый, задастый, щекастый мужичок этот будет сейчас плавать в бочке с селедкой…»
– Ну-ну, дрипупончик! – подогрел он парня, невесть в каких закоулках памяти отыскав замысловатое слово «дрипупончик». – Налетай – подешевело!
Парень этот, – настоящий грузовик, такой же неукротимый, – не выдержал, взвыл и кинулся на Пыхтина. Он был опытнее
