это возможно в его состоянии. Подобное к себе отношение ничего, кроме уважения, не вызывало, и Максим ответил президенту таким же крепким рукопожатием.
— А это, надо понимать, Людмила, — продолжил Рузвельт, протягивая руку Людмиле всё с той же приветливой улыбкой. — Мэм, вы очаровательны. Позвольте выразить вам своё восхищение.
— Счастлива видеть вас, господин президент, — ответила Людмила заранее выученной фразой.
— Я слышал, вы недавно стали мамой? — спросил Рузвельт.
— Да, сэр, — ответила она, не прибегая к помощи переводчика.
— Дети, надеюсь, здоровы?
— Да, сэр, всё хорошо.
— Прекрасно, прекрасно. Люблю хорошие новости. Что ж, приступим. Николай Свят! — обратился он к Максиму уже без улыбки.
— Я, господин президент, — Максим встал по стойке «смирно».
— От имени и по поручению Конгресса Соединённых Штатов Америки я, президент Франклин Делано Рузвельт, вручаю вам, Николай Свят, высшую военную награду нашей страны — Медаль Почёта. Не думайте, прошу, что ваш подвиг в Атлантике не достоин такой высокой награды. Достоин. Вы не только практически в одиночку, вооружённый одной винтовкой, атаковали и заставили отступить и уйти немецкую субмарину, но и спасли гражданина США, жизнь которого, его деятельность и талант мы весьма ценим. Я, разумеется, имею в виду Эрнеста Хемингуэя. Кроме того, — продолжил Рузвельт после короткой паузы. — Мы навели о вас справки, и знаем о подвигах, которые вы совершили на фронте, сражаясь с нашим общим врагом. Это великие подвиги, и они, как я уже говорил, достойны самой высокой награды. Подойдите и наклонитесь.
Максим выполнил приказ.
Рузвельт принял из рук госсекретаря Халла ленту с медалью и надел её на шею Максиму.
— Носите с честью.
— Благодарю вас, господин президент, — ответил Максим. — Это действительно большая честь для меня. Постараюсь оправдать.
— Не сомневаюсь в этом, — сказал президент. — Что ж, денежная премия к награде не положена, но я рад вам сообщить, что отныне вы можете совершенно бесплатно пользоваться военным воздушным транспортом США. Там ещё куча всяких льгот, я уже все не помню.
— То есть, наш перелёт в Советский Союз не будет нам стоить ни цента? — улыбнулся Максим. — Это приятная новость.
Рузвельт искренне рассмеялся и сказал:
— Подождите, это ещё не всё. Мне рассказали о вашей героической жене, которая родила двойню в открытом море, под вражеским огнём, пока её муж сражался. Считаю, это не меньший подвиг. Людмила, подойдите, пожалуйста, ближе.
Людмила подошла.
— От имени американского народа и от себя лично вручаю вам медаль «За заслуги» [2], — объявил Рузвельт. — Эта медаль учреждена недавно, и вы — первая женщина, кому она вручается. Наклонитесь.
Людмила наклонилась, и Рузвельт ловко приколол медаль (бронзовый орёл, сидящий на пучке стрел в круге, покрытом синей эмалью со звёздами) к её платью с левой стороны груди.
Присутствующиезааплодировали.
— Спасибо, господи президент, — с чувством произнесла Людмила.
— И это ещё не всё! — провозгласил Рузвельт. — Разрешите сделать вам подарок от себя лично и моей жены Элеоноры, — он обернулся, махнул рукой. — Давайте!
Распахнулись двери, служащий вкатил в зал новёхонькую широкую коляску для двойни. В коляске лежала стопка чистых пелёнок и детской одежды и круглая картонная коробка, перевязанная алой шёлковой лентой.
— Вот, — сказал Рузвельт. — Лучшая из тех, что выпускаются в США. В коробке — платье. Элеонора сама выбирала. Надеюсь, вам понравится.
— А-а! — радостно воскликнула Людмила и захлопала в ладоши. — Какая прелесть! Вот это подарок! Спасибо, спасибо вам, господин президент и передайте, пожалуйста, благодарность вашей жене Элеоноре, — Людмила неожиданно наклонилась и в порыве чувств чмокнула Рузвельта в щёку.
Все снова зааплодировали
— Что ж, — сказал президент. — Официальная часть, будем считать, закончена. Присаживайтесь, господа, — он пригласил присутствующих за стол. — Выпьем по бокалу шампанского, выкурим по сигаре. У меня есть немного свободного времени.
Принесли шампанскоеи коробку кубинских сигар.
Людмила на правах кормящей матери попросила апельсиновый сок. Принесли и сок.
Сигары закурили Рузвельт и Максим, остальные ограничились сигаретами, а вице-президент Уоллес достал трубку.
— Итак, — произнёс Рузвельт. — День начался хорошо, и у меня прекрасное настроение. Что, признаемся, последнее время бывает не часто. Должен сказать, Николай, что ваша биография меня впечатлила. Бывший беспризорник, который в двадцать пять лет… Вам же двадцать пять, я не ошибся?
— Двадцать пять, — подтвердил Максим.
— В двадцать пять лет стал Героем Советского Союза, кавалером многих орденов, а теперь и кавалером Медали Почёта… Достижение, которое может показаться невероятным. Как вам это удалось?
— Это просто, господин президент, — ответил Максим. — Делай, что должно и будь что будет. Правило, которое не подводит никогда.
— Похвально, похвально. Вы фаталист, Николай?
— Если под фатализмом подразумевать веру в Бога, да, фаталист. Всё в Его руке. Однако, как говорят унас в России, на Бога надейся, а сам не плошай.
Максим заметил, как тревожно переглянулись Литвинов и Репин. Переглядывайтесь, переглядывайтесь, подумал он. То ли ещё будет.
— Вы коммунист? — неожиданно спросил Рузвельт.
— Кандидат в члены партии.
— Удивительно. Я был уверен, что вера в Бога и членство в коммунистической партии несовместимы. Во всяком случае, в Советском Союзе.
— Так и есть, господин президент, — решил вмешаться Литвинов. — Я думаю, здесь произошло некоторое непонимание из-за того, что товарищ Свят не очень свободно владеет английским.
— Это так? — Рузвельт пристально посмотрел на Максима.
— Не совсем, — ответил тот, пыхнув сигарой. — Хорошие сигары, — похвалил. — Хемингуэй угощал меня настоящими кубинскими, ваши ничем не хуже.
— Надеюсь, — усмехнулся Рузвельт. — Так что с верой?
— Конституция СССР гарантирует советским гражданам свободу совести и свободу отправления религиозных культов, — ответил Максим. — Статья сто двадцать четвёртая, — он посмотрел на Литвинова. — Я прав, Максим Максимович?
— Да, конечно, — ответил тот, помедлив.
Всё-таки не зря Литвинова считают великим дипломатом, подумал Максим.
— Но оставим вопросы веры, господин президент, — продолжил Максим. — Они слишком сложны и деликатны, за десять минут их не решить.
— Хотел бы я узнать, какой вопрос можно решить за десять минут! — сказал Рузвельт. — Если, конечно, не считать вопроса подачи машины к парадному подъезду Белого дома. Да и то по-разному бывает.
Вице-президент Уоллес и госсекретарь Халл синхронно
