гопника. Пусть поговорят на одном языке.
Переправились и монахи. И сразу начали ходить по отрядам, напоминая: сырую воду из реки пить запрещено под страхом костра. Новый епископ не шутит, троих крестьян из Сен-Бернара уже сжёг за то, что «осквернили тело нечистой влагой». И самое мерзкое — преподносили это как «пастырскую заботу».
Котелки ставили на огонь, кипятили воду до бурления, а потом ещё остужали под присмотром монаха. Как будто не воду готовили, а алхимический реагент. Даже баронские солдаты, ворча, подчинялись — никто не хотел проверять, насколько серьёзно епископ относится к «спасению души через чистоту тела». Ещё раз напомнив про кипяток и костёр, монахи удалились в свой шатёр.
* * *
Моей пятёрке не нужно было стоять на карауле, так что перед отбоем у нас оставалось немного времени посидеть у огня.
Обычно Писарь шептал молитвы, прося Владыку даровать силы и защиту на завтрашний день. Просил за всех нас, не только за себя. Шварц слушал молча, а потом неизменно подливал ему в кружку разбавленного вина и говорил: «Молись, если помогает, но ноги завтра должны бегать сами». Писарь сначала краснел, но постепенно начал отвечать тихим «может, ты и прав» — и они оставались сидеть рядом дольше остальных.
Но сегодня у костра задержались все. После второго совместного боя связи внутри команды окрепли, и бойцы разговорились. Осторожно, как будто проверяя, не прилетит ли за лишнее слово. Приятнее всего было общаться со Шварцем: мечты и истории у него были простые, но искренние.
— А после «искупления» что будешь делать? Обратно на мельницу?
— Не, на мельницу меня не возьмут: побоятся. Думаю здесь остаться, в Сен-Бернаре. Тут опасно, но его милость надел земли даёт. Раньше хотел, да страшно было — разное в деревне рассказывали. А теперь вот сам посмотрел: не так уж страшны эти твари, дохнут от копья. Заведу хозяйство, женюсь.
— А уже приметил кого?
— Ну… — в отблесках костра было плохо видно, но, кажется, наш «танк» смутился и покраснел. — Есть одна милая мне. И я ей вроде как тоже.
Продолжить беседу нам не дали: в круг света от костра вошёл Реми. При оружии. За ним стояло ещё двое бойцов. И с первой секунды стало ясно: они пришли не байки травить.
— Ты, — Реми указал на Щербатого. — К господину сержанту на разговор. Приказано проводить прямо сейчас.
— И это, старпер, — добавил он, уже обращаясь ко мне. — Давай без шума. Иначе и тебе достанется. У меня приказ, понял?
В его голосе не было злобы. Только усталость человека, который выполняет неприятное поручение.
— Понял, Реми, как не понять.
Я посмотрел на Щербатого и кивнул. Вариантов нам особо не оставили. Если начну спорить, то только больше подозрений вызову.
Реми с людьми взяли моего бойца в «коробочку» и повели к шатру сержанта. Настроения сидеть и дальше травить байки не осталось — все разошлись спать.
Ночь тянулась бесконечно. Сон не шёл. Только вязкая дрёма, из которой я выныривал от любого шороха. Разок услышал шипение, разок — стук металла о дерево. Может, караульные менялись. Может, показалось. Но криков не было — Щербатого не пытали. Так что была надежда, что он портки от страха обмочит, но ничего лишнего не расскажет.
Уже ближе к рассвету, когда мозг окончательно забился ватой, кто-то тихо тронул меня за плечо. Не грубо, но так, что просыпаешься сразу. Я открыл глаза и увидел Жана.
Он присел на корточки у входа в палатку. В полумраке лицо казалось бледнее обычного.
— Пойдём, — прошептал он. — Поговорить надо.
Тон ровный, но в голосе было что-то неправильное. Не тревога и не страх. Скорее опасность. Вместо нагловатого контрабандиста передо мной сидел собранный, внимательно рассматривающий меня боец. Кинжал немного выдвинут в ножнах — чтобы легче выхватывать — лунный свет бликовал на отполированном лезвии.
Мне хотелось отмахнуться от ночного гостя и перенести разговор на утро, но этот Жан вызывал опасения. От таких не отмахиваются. Таким либо подчиняются, либо выбирают, как именно умереть.
Я аккуратно выскользнул наружу, стараясь не разбудить остальных. Лис спал тихо, Бывалый сопел, Писарь бормотал что-то во сне. Наверное молился. Шварц лежал возле дальней стены палатки рядом с Писарем. Здоровяк приоткрыл глаза — он всегда спал очень чутко. Я лишь успокаивающе махнул ему рукой, и он тут же отвернулся.
Мы с Жаном отошли метров на двадцать, за поваленное дерево, куда свет костров уже не дотягивался. Туда, где крики слышно плохо, а следов не видно.
— Я поговорил с Щербатым. Он подтвердил: с тобой дела иметь можно. Так что если будут монеты, подходи, поторгуем, — Жан говорил тихо, но слова звучали чётко. — И ещё. Щербатый много наболтал. Слишком много. Так что вот тебе за молчание. Лучше проглоти сразу.
Жан взял мою руку и вложил в ладонь два маленьких предмета. Я сразу понял: ядра.
— Трепаться я и так не буду. А насчёт ядер — оставь себе, — я перевернул руку, возвращая их в ладонь Жана. — Сержант постоянно грозит проверкой у церковников. Может и устроит. Тогда нелегальные ядра обнаружат, и меня на дыбу подвесят. Выпытают всё. Там любого разговорят. Тебе это точно надо?
Жан лишь улыбнулся острой улыбкой — со смесью презрения и превосходства. И посмотрел на меня как взрослый на ребёнка, который путает байки с реальностью.
— Церковники не могут узнать, что у тебя в статусе. Они с особым рвением распространяют эту ложь, чтобы пугать деревенских. Но только Владыка на Алтаре может заглянуть в твой статус. И полученными сведениями делится со служителями весьма редко. Так что не бойся, принимай мой дар смело.
Жан вложил ядра обратно мне в руку. Я смотрел на него с недоверием. Было нехорошее чувство: если не поглощу — живым не уйду. Даже закричать не успею. «Наблюдательность (F)» сигнализировала: Жан очень опасен. Не знаю, какие у него навыки и насколько раскачаны, но здесь и сейчас я ему не противник. И что хуже всего — он это тоже знает.
— Там в одном хорошая модификация есть. Внешне не определить, но для бойца очень полезная. Не придётся всякую гадость пить, а потом неделю на толчке сидеть. А если заподозрят — модификация распространённая, Владыка часто даёт.
— Одно из них человеческое, да? — тихо озвучил я догадку.
— А чего добру пропадать? Мертвецу ядра ни к чему.
Ответил Жан немного самодовольно, но резко. Он явно терял терпение: правая рука легла на рукоять кинжала. Суть «дара» понятна: повязать одним преступлением, получить рычаг влияния. Подконтрольный человек
