почерневшая от времени дровяница была капризной дамой. Мне пришлось потратить добрых полчаса, выгребая старую золу и пытаясь разжечь огонь отсыревшими щепками. Когда в утробе печи наконец весело затрещало пламя, я почувствовала первую за эти сутки победу.
Затем пришел черед основного зала. Лавка выглядела жалко. Гретта, моя помощница, видимо, старалась поддерживать здесь подобие порядка, но без хозяйской руки «Зеленая склянка» начала умирать. Я взяла веник и начала мести. Пыль поднималась столбом, забивая легкие, оседая на моих волосах и одежде. В замке я бы поморщилась, здесь же я приветствовала эту пыль как старого друга.
Я методично перебирала запасы.
— Ромашка — в труху. Мята — выветрилась. Корень аира — съеден долгоносиком, — бормотала я, безжалостно выбрасывая в мусорную корзину то, что когда-то было ценными ингредиентами.
Постепенно, слой за слоем, я счищала с лавки налет забвения. Я отмыла прилавки до скрипа, используя слабый раствор уксуса и магию очищения, от которой кончики пальцев приятно покалывало. Я расставила свои инструменты: весы — в центр, медный котел — на специальную подставку у печи, тетрадь — на конторку.
К полудню лавка преобразилась. Она всё еще была бедной и пустой, но в ней снова появился дух алхимии. Я заварила себе крепкий отвар из остатков шиповника, найденного в герметичной банке, и села на табурет у окна.
Вид на городскую площадь был непривычным. Мимо проходили люди в простых одеждах, катились телеги, лаяли собаки. Никаких гвардейцев в синих плащах, никаких реверансов. Я была здесь никем — просто одинокой женщиной в старом доме.
Мысль о Нормане кольнула под ребра. Ищет ли он меня? Зол ли он? Или, быть может, испытал облегчение, избавившись от «неудобной» жены? Внутри всё еще саднило от его слов про «детскую игрушку». Я посмотрела на свой котел. В его начищенных боках отражалось пламя печи. Это не игрушка. Это моя сила, мой голос, мой способ говорить с этим миром.
Я достала из сундука последний мешочек с золотом, который пообещала вернуть, и выложила его на стол. Этого хватит на закупку свежих трав у оптовиков и на оплату аренды на три месяца вперед. Я должна была доказать — в первую очередь самой себе, — что Элара может стоять на ногах без подпорки в виде княжеского титула.
Вечером, когда солнце начало садиться, окрашивая снег в нежно-розовый цвет, я перевернула табличку на двери. Теперь на ней значилось: «ОТКРЫТО».
Я понимала, что завтра город заговорит. Слухи о сбежавшей Княгине разлетятся быстрее, чем весенний ветер. Но глядя на то, как уютно светится лампа в прибранном зале, я впервые за долгое время почувствовала, что мои легкие наконец-то начали расправляться. Порядок был восстановлен. Но это был мой порядок — живой, пахнущий пеплом и надеждой.
Тишина за дверью
Утро началось не с колокольного звона замка, а с робкого стука в дверь. Я еще не успела допить свой пустой кипяток, как на пороге возникла вдова Марта, чья лавка через две улицы славилась самыми черствыми кренделями и самой доброй душой. Она замерла, глядя на меня — в простом шерстяном платье, с волосами, забранными в тугой узел, без единого бриллианта.
— Госпожа Элара... — прошептала она, прижимая руки к груди. — Сплетницы на рынке баяли, что вы вернулись, да я не верила. Думала, куда ж вам от таких палат-то в нашу сырость...
— Палаты не греют душу, Марта, — я натянуто улыбнулась и жестом пригласила ее войти. — Проходите. Чем могу помочь?
К полудню у дверей моей лавки уже стояла очередь. Город принял меня с той простотой, на которую не был способен замок. Для них я снова стала «своей ведьмой», той самой Эларой, которая не спрашивала родословную перед тем, как дать капли от кашля. Люди заходили, оглядывались на пустые полки, качали головами и оставляли кто мелкую монету, кто мешочек с сушеной малиной, кто просто доброе слово.
— Нам без вас лихо было, — ворчал старый кузнец Ганс, принимая из моих рук мазь для натруженных суставов. — В замковой аптеке мази дорогие, пахнут цветами, а толку — пшик. А ваши-то жгутся, зато на утро как новенький.
Я работала до изнеможения. Растирала коренья в ступке, пока мышцы не начинали дрожать, смешивала составы, шептала заклинания Жизни над каждым флаконом. Это был мой триумф. Я доказывала Норману, доказывала Совету, что я — самостоятельная единица. Моя магия лилась рекой, флаконы на полках начали заполняться изумрудными, янтарными и рубиновыми жидкостями. Лавка оживала, наполнялась привычным гулом и теплом человеческой благодарности.
Но когда за последним посетителем закрывалась дверь и на город опускались сумерки, триумф сменялся оглушительной пустотой.
Я закрывала лавку на засов и поднималась на второй этаж, где в крошечной спальне стояла узкая кровать. Здесь не было камина, только маленькая грелка в ногах. Я ложилась в темноте, слушая, как воет ветер в печной трубе, и невольно прислушивалась к шагам на лестнице — тем самым тяжелым, уверенным шагам, которые я знала наизусть.
Но шагов не было.
По ночам холод становился осязаемым. Магия Жизни была сильна в творчестве, но она не могла заменить человеческое тепло. Я вспоминала, как Норман обнимал меня со спины, когда я замерзала у окна в замке. Вспоминала, как его лед странным образом не обжигал, а дарил покой. Теперь же моё «долгожданное одиночество» оборачивалось пыткой.
— Ты сама этого хотела, — шептала я в подушку, сворачиваясь клубком. — Свобода пахнет полынью и горьким медом.
Я злилась на него. Злилась, что он не приехал в первый же день, не разнес дверь, не потребовал меня назад. Моя гордость требовала извинений, но сердце предательски искало его отражение в каждом случайном прохожем на площади. Я смотрела на свои руки — они снова были в пятнах от сока трав, ногти обломаны, кожа пахла дегтем. Я была собой. Но, как оказалось, «быть собой» без него — это как варить эликсир без основы. Вроде всё правильно, но магической искры не хватает.
Один раз, выглянув в окно, я увидела на горизонте шпили замка, подсвеченные луной. Он выглядел как неприступная ледяная корона. Там, в тепле и роскоши, жил человек, который назвал мою жизнь «игрушкой». Я стиснула зубы и задернула шторы.
Пусть думает, что я сломаюсь от холода и нищеты. Пусть ждет, что я приползу назад, каясь в своем непослушании. Я выстою. Даже если мне придется превратиться в ледышку в этой постели, я
