на колени. Она отдала почти все. Даже наши личные вещи. Чердак был полон жизни: елочные игрушки мамы, бабушкина посуда, папины инструменты… Все.
Мне становится физически плохо. Я прижимаю ладонь к животу, будто пытаюсь удержать воздух внутри.
Боря обнимает меня своими огромными руками и держит, пока я рыдаю.
— Прости, Кать… прости. Я не знал.
За ужином мы оба молчим и смотрим в одну точку. Тяжесть сидит в горле. Мы снова чувствуем эту потерю — свежую, как рану.
— Я не понимаю, — тихо говорит Боря. — Она вообще нам родная?
Я смотрю на него — у него глаза красные. Ему больно так же, как и мне.
— Эля заботится только об Эле, — вздыхает он. — Ей нужны были деньги, и она не хотела ждать, пока мы приедем и разберемся.
— Но, если она решила так сделать… почему не сказала?
— Потому что знала, что мы скажем «нет».
Мы молчим.
— Она сказала, где была? — спрашиваю я.
— В «командировке».
— Куда?
Боря криво усмехается.
— Да откуда я знаю. Наверное, в Дубае с каким-нибудь богачом. Ты же знаешь, как она умеет.
— Она красивая, — выдыхаю я.
— Слушай, — Боря вдруг смотрит на меня внимательнее. — Она, кажется, нацелилась на твоего начальника.
— Что?
— Да. Мы как-то завтракали пару месяцев назад, и она листала свежий Forbes. Сказала, что зацепит себе Мельникова.
У меня из легких выходит воздух.
— Какого?
— Главного.
— Ярослава из Питера?
— Нет. Того, который здесь, в Москве.
— Илью? — шепчу я, и сердце начинает биться быстрее.
— Да. Она показывала его на телефоне — фотку и все такое. И сказала, что у нее «уже все на мази».
Мне становится холодно. Я лихорадочно ищу фото Ильи в телефоне, показываю Боре.
— Это он?
— Он. — Боря скривился. — Говорит, уже «в процессе». Стерва.
У меня сводит желудок. Эля куда больше подходит Илье, чем я. Я знаю, как она действует. Мужчины рядом с ней теряют тормоза. Если она правда захочет, она его получит.
Меня накрывает липкий ужас. Я вдруг вижу картинку: семейный праздник, она появляется под руку с Ильей… и я не могу вдохнуть.
Я и так знаю: однажды я увижу его с другой. Только, пожалуйста, не с ней. С кем угодно, только не с ней.
Четверг. Одиннадцать вечера. Я сижу одна в темноте и пишу сообщение.
Привет, Эдик.
Как ты? Прости, только увидела твое прошлое сообщение — была завалена делами.
Мы давно не говорили. Просто хотела узнать, все ли у тебя нормально.
Пинки
Я не писала ему с того самого вторника, когда мы с Ильей сцепились. Эдуард написал тогда, а я не ответила. Зачем? От этого только хуже.
Если Илья гонится за разговором с «Пинки», а со мной, реальной женщиной, с которой он спит, ведет себя как с пустым местом, то что я для него значу?
Очевидно: я где-то в самом конце списка. И я не могу делать вид, что мне не больно. Больно. Сильнее, чем должно быть. Я знала правила, когда начинала, и все равно влезла. Очень умно, Катя.
Эта неделя меня выжала. Я на нервах. И меня преследует мысль, что однажды мне придет приглашение на свадьбу моей «прекрасной» сестры с мужчиной, который мне нравится.
Ладно. Он не «мужчина мечты». Но… Я не хочу, чтобы она туда лезла. Пусть отстанет.
Эля сказала Боре, что у нее «уже все на мази» с Ильей. Что это вообще значит? Что у них уже что-то было раньше? Меня мутит от одной мысли. Только не это.
Вижу три точки, он отвечает.
Привет, Пинки.
Я скучал.
У меня все нормально, ничего нового. А у тебя как?
Как твой роман?
Эдик.
Я выдыхаю. Я не могу сказать ему правду. Я зашла слишком далеко в этой лжи. И, наверное, нет смысла признаваться сейчас, Илья все равно не собирается видеть Катю в будущем.
Но мне это вредно. Мне надо прекращать. Я не хочу слушать про его будущие «завоевания»… и уж точно не хочу слушать про Элю.
Я заставляю себя соврать:
Роман отличный. Он идеальный.
Палец уже тянется к «отправить», но я замираю… и добавляю:
А как Катя?
Я задерживаю дыхание. Я заранее знаю: будет больно. Глупый вопрос.
Ответ приходит быстро.
Мы с Катей разошлись.
Я закрываю глаза, чувствуя, как стыд накрывает волной.
Пишу:
Почему? Что случилось?
И почти сразу приходит ответ:
Я слишком к ней привязался.
Я резко выпрямляюсь. Что?
Сердце бьется так, будто хочет выпрыгнуть.
Почему ты так думаешь?
В первый день на работе я не видел ее сутки и скучал. Мне это не понравилось.
Я моргаю, не веря.
Ты ей сказал?
Нет. Я разозлился, что она так на меня действует после недели… и сорвался на нее. Два дня подряд. И с тех пор от нее тишина.
Я вскакиваю с кресла. Вот как он это видит?
Я начинаю ходить по комнате, размахивая руками, пытаясь придумать, что написать.
«Эм… может, ты ей тоже слишком понравился?»
«Может, она испугалась, что будет больно?»
Я печатаю что-то похожее на это… и стираю. Он ответит сам. И ответит жестко, я знаю.
Я не трачу время на человека, который уходит из-за ерунды и даже не может поговорить. Значит, ей было все равно. Я не хочу глупых драм. Я закончил с ней.
У меня проваливается сердце. Я падаю обратно на стул. Вот и все.
И в этот момент меня прошибает: он прав. Почему я не поговорила? Почему я сбежала? Почему я сделала вид, что мне все равно? Я сжимаю виски. Мне хочется выть.
Я пишу, как будто ничего не произошло:
Жаль. Что у тебя на выходные?
Плотно. Завтра переезжаю в новый дом, вечером — арт-аукцион. Думаю, все выходные буду разбирать коробки. А ты?
Я надуваю щеки. Очень хочется написать: «Буду скучать по тебе», — но я удерживаюсь.
Ничего особенного. Тихие выходные.
Ладно, я спать. Рад, что мы наконец списались.
Скучал.
Спокойной ночи.
Эдик.
Я перечитываю.
«Я слишком к ней привязался».
Я падаю на кровать. Он… привязался ко мне? Я перечитываю снова. И снова.
Нет, мне не показалось. Это написано. Он испугался? И, может быть, я тоже?
У меня на лице появляется глупая улыбка. Значит, у нас еще есть шанс.
Илья
Я еду по загородной дороге, обсаженной деревьями, и улыбаюсь. Вокруг зелень,
