не послушались.
— Итой.
Голос прозвучал из темноты низко, спокойно, почти мягко. Я подняла взгляд. Передо мной был силует. Я не помнила его лица целиком. Или мой мозг не хотел помнить. В кошмаре он был собран из отдельных деталей: тяжёлый взгляд, вертикальные зрачки и огромный змеиный хвост, который медленно двигался за ним.
Я хотела сказать: “Я не Итой”.
Но горло сжалось. Вместо этого из меня вырвалось что-то жалкое, хриплое, неразборчивое. Мужской голос. Не мой. Даже страх звучал не моим голосом.
Тень приблизилась. Я почувствовала жар от его тела. Хвост скользнул ближе. Я отступила ещё на шаг и спиной упёрлась в стену. Камень был холодный. Мокрый.
— С тобой что-то не так, — сказал он.
Я замотала головой. Хотела солгать. Хотела придумать что-то умное, высокомерное, стойкое. Хотела хотя бы на секунду стать тем, за кого меня принимали. Но внутри была только паника. Я осталась одна. В чужом мужском теле. Перед чудовищем. В подземелье, которое медленно рушилось вокруг.
Где-то сверху посыпались камни. Мелкие осколки ударили по полу. Стены дрогнули, и тени на них задвигались, будто ожили.
— Нам нужно выбраться, — произнёсла тень.
Я кивнула слишком быстро. Да. Выбраться. Только выбраться. Найти выход. Проснуться. Вернуться. Что угодно, лишь бы не слышать этот шорох хвоста по камню.
Мы пошли по коридору. И чем дольше я шла рядом с ним, тем сильнее ощущала: он смотрит не только глазами. Словно что-то внутри него тянулось ко мне. Обнюхивало.
Я чувствовала это кожей. Ужас расползался под ней ледяными нитями.
Потом коридор изменился. Свет дрогнул. Стены вытянулись, повторяя друг друга, как отражения в кривом зеркале. Каждый поворот вёл туда же. Каждый шаг отдавался эхом, будто под нами была пустота.
— Ловушка, — сказала тень.
Я почти не слышала его. Потому что на стенах начали проступать лица.
Неясные. Бледные. Слишком знакомые и слишком чужие одновременно. Кто-то тянул ко мне руки. Кто-то открывал рот без звука. Где-то в глубине мелькнуло моё собственное лицо — настоящее, человеческое, испуганное.
Я дёрнулась к нему. И в этот момент потолок треснул. Дальше всё произошло слишком быстро.
Удар. Грохот. Наг рванул меня в сторону, и огромный каменный обломок обрушился туда, где я стояла секунду назад. Но следующий удар пришёлся в него.
Я услышала, как из его горла вырвался сдавленный хрип.
Он рухнул на правую руку. Кровь потекла по боку. Я должна была убежать. Любой нормальный человек в моём положении должен был развернуться и бежать, пока страшный змей занят собственной раной. Но тело уже двигалось к нему. Чужое. Дурацкое. Непослушное.
— Ты ранен, — сказала я чужим голосом.
Он поднял голову. И я увидела, что глаза у него изменились. В них было что-то древнее, голодное и уверенное. Хвост резко шевельнулся.
Я замерла.
— Не надо, — прошептала я.
Но он уже не слышал. Или слышал не так. Его рука сомкнулась на моём плече. Слишком сильно. До боли. Когти царапнули ткань и кожу, и меня накрыло таким животным ужасом, что я перестала понимать, где сон, где память, где чужое тело, а где я сама.
— Я не позволю тебе уйти, — прошипел он.
Я попыталась вырваться. Хвост скользнул по полу. Потом кольцо чешуи обвилось вокруг моих ног. Я закричала. Но голос снова был не мой.
Мужской крик ударился о стены, отразился от них, раскололся на десятки чужих голосов. Хвост поднимался выше, сжимая, лишая движения, забирая пространство. Чешуя была тёплой. Живой. От этого становилось ещё хуже.
Змеи не должны быть тёплыми. Не должны обнимать. Не должны держать так, будто имеют право.
— Ты принадлежишь мне.
Я перестала дышать. Хвост сжал крепче. Внутри меня что-то сломалось. Я дёрнулась, забилась, попыталась оттолкнуть его руками, но чужие пальцы скользнули по горячей коже, по чешуе, по крови. Мир сузился до трёх вещей: шороха хвоста, вертикальных зрачков и фразы, которая снова и снова билась в голове.
Ты принадлежишь мне.
Ты принадлежишь мне.
Ты принадлежишь мне.
А потом огромная змеиная тень поднялась за его спиной. И накрыла меня целиком.
***
Я проснулась с открытым ртом, но без крика. Воздуха не хватало. Простыня прилипла к спине, волосы — к вискам. Сердце билось так сильно, будто я не спала, а действительно пыталась вырваться из чьих-то колец.
Я резко села на кровати и сразу же пожалела об этом. Перед глазами потемнело. Горло болело, пальцы дрожали, а кожа на ногах всё ещё помнила несуществующее прикосновение чешуи.
Я скинула с себя одеяло так резко, будто оно могло ожить. Потом долго сидела, подтянув колени к груди, и пыталась убедить себя, что в комнате никого нет.
Никакого хвоста. Никаких чешуй. Никаких глаз. Только гостевая комната в квартире Вики и Сеичи. Мягкий полумрак. Закрытая дверь. Чемодан у стены. Чужой город за окном.
Сеул. Не подземелье. Сеул.
Я заставила себя встать. Ноги подгибались, но держали. На всякий случай я обошла кровать подальше от одеяла. Глупо. Очень глупо. Но мысль о том, что ткань снова коснётся кожи, вызвала такую волну отвращения, что я едва не заскулила.
У окна было прохладнее. Я отодвинула штору и замерла. За стеклом занимался рассвет.
Сеул просыпался не сразу. Сначала серело небо между высотками. Потом на стёклах соседних домов появлялись бледные полосы света. Где-то внизу уже двигались машины, но отсюда они казались почти игрушечными. Город выглядел спокойным, чужим и удивительно настоящим.
Я прижалась лбом к холодному стеклу.
Тридцать один.
Мне тридцать один год.
В этом возрасте люди уже работают. Строят карьеру. Снимают нормальные квартиры. Выплачивают ипотеки. Планируют детей. Покупают мебель не “потому что была скидка”, а потому что она подходит к интерьеру.
А я?
А я только закончила учёбу. Только-только.
Журналистика. Университет. Шесть лет, растянутых так странно, будто я не училась, а пыталась доказать миру, что всё ещё умею жить по расписанию. Пары, зачёты, тексты, редактура, практики, диплом. Всё как у людей.
Почти. Если не считать четырёх лет комы. Провалов памяти. Аварии. Восстановления. Мужиков, которые рядом со мной либо исчезали, либо оказывались в больницах, либо орали “не ешь меня” так, что потом об этом шепталась половина потока.
Я закрыла глаза.
После Сеула придётся вернуться. Домой. На родину. И начать искать работу.
Настоящую. Взрослую. Такую, где никто не будет делать скидку на то, что ты четыре года выпала из жизни, потом полгода собирала себя по кускам, а потом
