поедет к ним, где бы они ни были. Марек улыбается, на левой щеке, там, где недостает трех зубов, улыбка немного впалая. Он улыбается небу широкой щербатой улыбкой, и небо гладит его по лицу. Он валится на землю.
Хельга
Крики. Громкие. Она просыпается. Легла в шесть утра, а перед тем, незадолго до пяти, помогла фрау Гудрун произвести на свет маленькую Брунхильд; в четверть шестого убедилась, что температура у Вольфганга упала. Она встает, несмотря на усталость, потому что кричат громче обычного. Воют, как над умершим, и не одна женщина, а несколько. Она наспех одевается. Крики доносятся снизу. Там целая толпа. Пансионерки, сестры, младенцы. Женщины надрывают глотки, одна из них вопит в кабинете начальства, последнем по коридору. До хрипоты орет, что это невозможно, и недопустимо, и ее муж отправит всех в Дахау, где они и сдохнут. Она вопит, обезумев от страха и ничего не видя вокруг. Двери всех кабинетов распахнуты настежь. Везде пусто. Шкафы в кабинетах тоже пусты.
Хельга берет за руку сестру Хелену, которая пытается успокоить рыдающую мать, сидящую с ребенком на полу. И узнает, что эсэсовцы ушли, и администрация, и руководство. Даже Arbeitskommando, рабочие. Все.
– Куда ушли? – спрашивает она.
– Ушли ночью. – Сестра Хелена усмехается. – Во всем доме не осталось ни одного мужчины.
И тут в коридоре появляется доктор Эбнер, он идет со своей офицерской выправкой, в безупречном мундире оберштурмфюрера СС – том мундире, который он надевает только по случаю обряда Имянаречения. Он только что из родильной палаты, под ногтями у него следы крови. Все женщины замолкают, кроме той орущей. Он кладет ей руку на плечо, и это прикосновение мгновенно ее успокаивает. Не надо волноваться, говорит он, надо спокойно ждать, а главное – заботиться о своих малышах, они – будущее нашей страны и наша надежда. И привычным тоном: «Гюнтер родился в 8 часов 4 минуты, 3 кило 600 граммов, окружность головы 35 сантиметров». Потом, погладив по голове другого новорожденного, спящего у матери на руках, как ни в чем не бывало идет дальше. Направляется к выходу.
Женщина с малышом на руках, глядя в окно, кричит: «Броневик!» Хельга подходит к окну. Бронемашины окружают «Хохланд», она видит две перед домом и не меньше трех дальше, за прудом. Она велит женщинам отойти от окон и вернуться к детям. Одна из них начинает плакать, другие мечутся, как всполошенные птицы в курятнике.
Хельга идет к двери, которую доктор Эбнер закрыл за собой, открывает ее. Видит с порога, что доктор стоит, подняв руки, посреди Мюнхенерштрассе. К нему приближается броневик. Она узнает американский флаг. Внутри дома – крики женщин и детей. Снаружи – шум моторов и мужские голоса. Из машины выходят американские солдаты, совсем юные, щекастые, их с полдюжины, один бросает взгляд в ее сторону. Она видит, как солдат, чернокожий, ставит доктора Эбнера у пустой будки, другой целится в него, она слышит щелчок, закрывает глаза, жмурится до боли. Потом слышит громкий голос: Don't shoot![35] Don't shoot! – и открывает глаза. Тот солдат, что кричал, с крестом на каске, врач. Мужчина опускает оружие, но доктор Эбнер так и стоит с поднятыми руками, все еще ждет, что его расстреляют. Он не произнес ни слова, не отвел взгляда, он ждет, а выстрела нет.
Американские солдаты, сначала десять, потом десятки, входят в дом с оружием наготове, но вскоре направляют его в пол и разевают рты, таращат глаза при виде всех этих женщин. И не только женщин, комнаты битком набиты грудничками и детишками постарше, их больше сотни, дети вертятся среди хаоса разбросанных матрасов и ковров, белья, кроваток, дети сидят без присмотра на горшках, и тут же опрокинутые горшки, и этот оглушительный плач младенцев, шум, крики. Некоторые матери дергают солдат за рукава, о чем-то молят по-немецки, те мягко их отстраняют. Сестра Хельга слышит, как солдаты смеются – возможно, и от облегчения, различает слова nazi whores[36]. Смех очень молодых мужчин, они не понимают, куда угодили, но сразу же перестают бояться.
Рене
Она стоит у открытого окна общей комнаты, прижав к себе Арне, придерживает его рукой, несмотря на то что крепко привязала его к себе пеленкой. Она приготовилась бежать вглубь парка, выбраться в поля, погибнуть. Она медлит: метрах в десяти от «Хохланда» несколько бронированных машин. Пятнадцать человек с карабинами М1 одновременно входят в дом ускоренным шагом. Громкие голоса. Говорят по-английски. Один из них подходит к окнам, к трем стоящим около них женщинам. Смеется, что-то говорит тем, кто остался сзади. Он похож на Артура, тот же рост, такая же фигура, тот же овал лица. Он смеется, разглядывая Рене, – может, потому что кожа у нее красная, воспаленная с той ночи, когда всё сожгли. Взгляд у него тяжелый, презрительный. Он плюет на пол. Плевок приземляется в нескольких сантиметрах от ног женщин. От Рене.
Она бросается на него и, левой рукой придерживая Арне, а правую сжав в кулак, бьет солдата в грудь. Потом в лицо. Солдат хватает ее за руку, грубо отталкивает. Она падает навзничь, обеими руками прижимая к себе ребенка. Арне плачет. Рене поднимает глаза, с ненавистью смотрит на солдата, встает.
Он уже ушел.
Она ненавидит его так же, как ненавидит теперь Артура. Артур Фейербах жив. Сестра Хельга сказала ей это после той ночи, когда в парке жгли бумаги. Радость от того, что он жив, почти сразу сменилась гневом. Он жив, но не написал ей ни разу. «Так он вернется?» – напряженно спросила Рене, но Хельга отвела глаза. Выходит, его здесь знают, она сможет найти семью отца своего ребенка. Хельга ей ответила, она поняла streng geheim и verboten. Строго конфиденциально и запрещено. Хельга что-то еще говорила, наверное, хотела успокоить, потому что она ласково улыбалась, и она смазала чем-то прохладным, как вода, будто напоила, вздутую, багровую кожу ее лица. Обожженную до крови. Отек немного спал, но цвет не изменился. Ее кожа налита кровью. Она остается красной, как от жгучего стыда. От ярости, которую пришлось проглотить, и теперь она выходит через все поры.
Рене знает, что это у нее от ненависти. Она не испытывает ее только к своему ребенку. Да и то не всегда. Даже с ним она порой обращается грубо. Иногда ей кажется, что малыш – вылитый отец. Ей случается, когда он плачет, бросать его одного в
