высоко. И время работает на него. Если бы девушка вчера, вернувшись домой, донесла на него, за ним бы сразу пришли. Если она не выдала его вчера, то, может быть, не выдаст и сегодня. А может быть, и никогда. Хотя она совсем молоденькая, почти ребенок, а дети не рассуждают. Стоит им испугаться – и они заговорят, все выложат. С чего бы этой немочке молчать? Чего же она ждет? Лучше бы она сразу рассказала, и покончили бы с этим. Лучше бы ему убежать, далеко. Ему повезет. Он смотрит на деревню. Все эти машины. Может, они от него отвлекут. И Заутера не видно. Он хотел бы его увидеть, чтобы избавиться от искушения бежать.
Хельга
Когда он вместе с доктором Эбнером вошел в вестибюль, у нее перехватило дыхание. Мужчины в парадных мундирах обмениваются несколькими словами, их заглушает музыка Шуберта, но вот она затихает, смолкает, и рейхсфюрер обращается к дорогим матерям из этого дома и дорогим сестрам, Schwestern:
– Как я рад, что оказался здесь, среди вас, что мы можем вместе чествовать этих детей, наше будущее.
У него приятный, хорошо поставленный голос. Сам он – гордый Patenonkel, гордый крестный сорока семи детей, рожденных в домах Лебенсборна; он и дальше будет брать под свое крыло всех младенцев, появившихся на свет в день его рождения, 7 октября. Он объясняет, почему обряд Имянаречения так важен: через него все эти малыши войдут в большую общину СС.
– Благодаря вам, дорогие матери vom besten Blut, лучшей крови, сумевшие выбрать достойнейшего с расовой точки зрения партнера, всего за несколько поколений из нашей Германии пропадет всякий след нечистой крови. На это потребуется не больше столетия. Наши дома созданы для того, чтобы там рождались лучшие представители нашей расы – наши дети. Наша религия – это наша кровь.
И я благодарю вас, дорогие матери. Материнство – благороднейшая миссия немецких женщин. Опасности, которым вы себя подвергаете ради рождения детей, служа таким образом вашему народу и вашей родине, равноценны тем, каким подвергает себя воин в грохоте битвы. Взамен Германия обязуется защищать вас и ваших детей и избавить вас от физического труда, который мог бы нанести ущерб вашей плодовитости. Каждая из вас должна иметь возможность произвести на свет столько детей, сколько пожелает. Нашей Германии дети необходимы.
Голос у него срывается.
– Дорогие матери, ваши дети служат мне утешением, когда наши юноши гибнут за рейх на поле брани, вдали от дома. Сыновья из лучших семей приносят себя в жертву.
Хельга болезненно морщится. Рейхсфюрер повышает голос, продолжает с пафосом:
– Ваши дети – поколение новых рыцарей, которым придется своими руками стремительно нести величайшую из всех революций. И они (пауза)… грядущая наша победа.
Рейхсфюрер растроган, но не до слез. А Хельга утирает глаза. В эту минуту один из малышей начинает кричать, и рейхсфюрер сдержанно улыбается:
– А это – будущий полководец.
Все смеются.
Потом он просит подойти фрау Гудрун с ее младенцем. У Хельги перехватывает горло, как будто зовут ее. Она отряхивает белоснежный, безупречно выглаженный передник, складывает руки. Сухие руки, которые она слишком часто моет и дезинфицирует. Фрау Гудрун, робея, кладет малютку на подушку перед алтарем, расправляет белое платьице и поворачивается к рейхсфюреру. После паузы:
– Готова ли ты, немецкая мать, воспитывать своего ребенка в духе национал-социализма?
Она отвечает Ja, и они пожимают друг другу руки.
Затем он поворачивается к крестному отцу, совсем юному, слишком быстро выросшему солдату:
– Товарищ, готов ли ты, в качестве крестного этого ребенка, лично оказать помощь ему и его матери, если они будут в опасности или в нужде?
Рукопожатие, он отвечает Ja.
– Готов ли ты содействовать воспитанию этого ребенка в духе нашего сообщества охранных отрядов?
Снова рукопожатие и Ja.
Хельга ловит себя на том, что шепчет Ja одновременно с фрау Гудрун и с военным. Вместе с каждой женщиной и с каждым солдатом она шепчет Ja, как молитву.
Последней подходит фрау Хейртрёй. Только Хельга замечает ее легкую дрожь, слышит едва различимую запинку в ее Ja. Думает, что рука, которую та протягивает рейхсфюреру, должно быть, влажная. Потная. Ему может быть неприятно. Он выпускает ее руку, и Хельга испытывает некоторое облегчение.
Он поворачивается к малышу. Прикасается к нему кинжалом.
– Беру тебя под покровительство нашей общины и нарекаю тебя Юргеном. Носи это имя с честью.
Все присутствующие поднимаются. Одна из женщин плачет, закрыв лицо руками. Некоторые младенцы чмокают, один нетерпеливо вертится, другой начинает плакать. Юрген ведет себя очень смирно.
Доктор Эбнер снова благодарит рейхсфюрера и поздравляет матерей. Кивает крестным, и те затягивают SS-Treuelied, песнь верности СС, вскинув руки в нацистском приветствии. Женщины тотчас повторяют их жест, кое-кто подпевает, Хельга знает только начало и конец.
Звезды, вы – наши свидетели,
Вы спокойно смотрите вниз:
Когда все братья молчат
И доверяются ложным богам,
Мы говорим лишь одно,
Мы поворачиваемся спиной к нашему детству,
Мы будем говорить и проповедовать
Во имя вечного и священного Рейха.
Долгая пауза. Вытянутые руки опускаются. По знаку доктора все направляются в общую комнату, кроме матерей, которые следуют за сестрой Марго и несут детей наверх. Шум. Голоса. Запах кофе – настоящего, не привычного омерзительного эрзаца. Женщины стоят группками, весело смеются, озаренные светом уходящего лета. Хельга держится поближе к доктору, она знает, что ему нравится, когда она рядом во время обряда Имянаречения или свадьбы. Он разговаривает с рейхсфюрером, и когда тот, разгорячившись, повышает голос, она различает слова.
– Mein Freund, друг мой, нет ли способа ускорить выполнение программы? – И немного тише: – Мы теряем много людей.
– Mein Reichsführer, через тридцать лет у нас благодаря домам Лебенсборна будут еще шесть полков. Но подгонять время мы не можем.
– Какая несправедливость, что солдат умирает мгновенно, а на то, чтобы его вырастить, надо шестнадцать лет. – Он горестно качает головой. – Наша 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд» храбростью превосходит дивизии, состоящие из взрослых, но отвага самых молодых подвергает их опасности еще сильнее, чем зрелых людей. К несчастью, гибнут очень многие.
Вкус твердого, плотного масла на свежей, чуть сладковатой сдобной булке. Хельга перестает жевать, бедные мальчики в Нормандии.
Оба мужских голоса снова становятся тише, и Хельга замечает, что рейхсфюрер делает ей знак подойти.
– Сестра Хельга, mein Reichsführer, – говорит доктор. – Моя секретарша, моя незаменимая правая рука.
– Angenehm, сестра Хельга, очень
