выдавленные на обложках названия стали нечитаемы. Книги были везде – занимали каждый дюйм полок, тянувшихся вдоль стены. Одни лежали горизонтально, другие торчали вертикально, вбитые между томами с такой силой, что достать их было не проще, чем вытащить гвоздь из доски голыми руками. Копии иллюстраций блейковских «Песен невинности и опыта» висели на стенах в рамках. Цвета рисунков за стеклом были яркими и чистыми и совсем не подходили грязному деревенскому бару.
– О чем ты? – спросил Адам. – Я рассказал тебе все.
– Нет. Ты говорил, что он утонул. Но не сказал, что тела так и не нашли.
Он стряхнул пенную шапку со своего пива одним пальцем и уныло подтвердил:
– Ну да. Мы его не нашли.
– Как такое возможно? Озеро ведь без притоков.
– Оно очень большое и глубокое, – вздохнул Адам и потер лицо. – Никто не видел, как мальчик упал, а значит, мы не знали точного времени смерти. Все, что у нас было, – утверждение Нэнси Штейн. Она слышала крик за пару часов до начала поисков. Ты знаешь, что происходит с телом, которое провело под водой часа два?
– Эй… – Я поднял руки, словно сдаваясь. – Я не критикую работу полиции.
Глаза брата сузились.
– А как ты узнал об этом? Расспрашивал местных?
– Сходил в библиотеку и пролистал старые газеты.
– Зачем?
Я попытался ответить непринужденно. Не хотел, чтобы он знал: я пишу об этом книгу.
– Из любопытства, наверное.
– Ага, конечно. – По его тону было ясно: он мне не поверил.
– Где ты был в тот день? Участвовал в поиске?
– Да.
– И как это было?
– Ужасно. Меня просто тошнило от всего этого! – Адам уперся ладонями в барную стойку. – Самые большие наши проблемы – это редкие случаи вандализма на Мэйн-стрит и бунтующие подростки, которые считают забавным принести на порог полицейского участка мусорный бак.
– То есть вы были не готовы расследовать то, что случилось с Илайджей?
– Мы хорошие копы, если ты клонишь к непрофессионализму. Знаем, как делать свою работу, и выполняем ее. – Он сосредоточенно смотрел в свой бокал. – Мы потеряли парня в Ираке. Он самовольно оставил часть – сказал, что ему нужно кое с кем встретиться… Черт.
Он уставился в сумрак бара.
– Мы хорошие полицейские, вот о чем я.
– Не сомневаюсь.
– Черт, – повторил он, прикончил пиво одним глотком и заказал еще бокал.
– Кто беседовал с Нэнси Штейн?
– Мой напарник, – проговорил Адам. – Дуглас Кордова. Ты видел его на рождественской вечеринке, помнишь?
В голове всплыл смутный образ: гигант с грудью как бочка и милым, почти детским лицом.
– Конечно, – ответил я. – А Дентманов не обвиняли?
– Официально – нет.
– Но у вас к ним были вопросы?
– Нет. Когда исчезает ребенок…
– …смотришь сперва на родителей, – закончил за него я. – В нашем случае – на мать и дядю.
– Такое случается: ищешь, ищешь и так и не находишь тела, – сказал Адам.
Я подумал: ага, если кто-то тонет в гребаном Атлантическом океане. У меня появилось твердое ощущение, что брат, пожалуй, пытается убедить в первую очередь себя.
– А что насчет детской? Той, что я нашел в подвале? Это же самая жуткая вещь, какую мне доводилось видеть!
– Да, – уклончиво ответил Адам. Он меня не слушал.
– Вероника Дентман специально оставила там вещи – спрятала, как грязную тайну.
– Ничего необычного, – сказал Адам.
– Детские книжки, бейсболки, вязаные перчатки, кроссовки, одежда, игрушки…
– Люди справляются со смертью как могут. Для Вероники Дентман это, возможно, был единственный путь все пережить – быстро убраться из города и оставить прошлое в прошлом.
– Думаю, это грубо и бесчувственно. Странно.
Адам застонал.
– А как же мама и папа?
Я отхлебнул пиво и спросил:
– А что с ними? Они скорбели, когда умер Кайл, но не стали стирать его из памяти. В доме все еще были его фотографии, его вещи. Им понадобился почти год, чтобы очистить его комнату, бога ради!
Со дна памяти поднялось яркое воспоминание, как я нашел игрушечные машинки под кроватью Кайла после его смерти. Пришлось несколько раз моргнуть и отхлебнуть еще пива, чтобы прочистить горло.
– Об этом я и говорю, – сказал Адам. – Все справляются как могут. Мама и папа действовали по-своему. Черт… может, я стал копом, потому что подсознательно хотел спасать беззащитных.
Я почувствовал, как он на меня смотрит, но не взглянул в ответ. Все еще думал о тех игрушечных машинках. Легче всего было пялиться в стакан.
– Ты написал о нем кучу книг, – наконец сказал Адам.
– Одну, – ответил я. – И только. Причем ее автор – Александр Шарп, а не я.
Отражение Адама в зеркале за барной стойкой ухмыльнулось. Он сжал мое плечо. Воздух потек из легких, словно я превратился в аккордеон.
– Братишка, мне ужасно неприятно это говорить, но ты написал четыре романа, и в каждом кто-то тонет, или едва не тонет, или из озера встает призрак. Хочешь сказать, что ты понятия не имел, что делал все это время?
Его слова меня потрясли. Мне это и в голову не приходило. Но когда я услышал, как он говорит правду, меня озарило, словно на горизонте взорвалась ядерная бомба. Теперь мне все стало ясно. Даже чертовы названия говорили лишь об одном, но это до сих пор от меня ускользало. «Океанский штиль», «Тихая река», «Бассейн утопленников» и «Вид на реку»… Не говоря о названии, которое я написал на первом листе рукописи, отправленной Холли перед отъездом из Лондона: «Кровавое озеро».
Черт, неужели всем, кроме меня, это было очевидно? Неужто я и правда словно ослеп? Я прикусил нижнюю губу и не стал говорить, что моя нынешняя работа – набросок истории об Илайдже Дентмане и об ужасной семье, жившей в доме до меня, – называется «Плывущая лестница».
– Ты хочешь сказать, что стал копом из-за трагедии с Кайлом? – спросил я, желая уйти от темы. Мой голос немного дрожал, но не думаю, что брат, выпивший вдвое больше меня, заметил это.
Адам вздернул одно плечо.
– Может быть. Не знаю. Странно было бы думать, что смерть Кайла не имеет к этому отношения. Все равно что сказать: на нас не влияют окружающие события и случаи. Наш младший братишка умер – конечно, это изменило нашу жизнь!
Мне хотелось спросить, просыпался ли он в поту, задыхаясь, чувствуя, как призрачные руки тянут его на дно – в речную могилу. Хотелось спросить, вскакивает ли он в постели посреди ночи, заслышав шаги в коридоре, затихающие, едва задержишь дыхание и прислушаешься, прислушаешься, прислушаешься. Такие кошмары мучили меня все детство… а потом появились вновь – вернулись, как старый призрак, чтобы сводить с ума. Я гадал, какие силы
