и признаться, как мне теперь стыдно за это. Я не врал. Но, вернувшись в Штаты, переехав в Уэстлейк, в этот старый дом с его шепотками, тайнами и холодными руками у меня на груди среди ночи, почувствовал, что прошлое возвращается. Если лондонская квартирка была убежищем, то теперь я словно барахтался в колодце, пытаясь удержать голову над водой. Меня пугало, что я не понимал, одержим ли воспоминаниями о Кайле. Казалось, что надо мной, как каменотес, трудилась какая-то сила – отщипывала по кусочку в надежде сломать.
Я подумал об Илайдже Дентмане – о том, что его тело так и не вытащили из безмолвной темной воды. Значит, он все еще там: белесый, раздутый труп с глазами, провалившимися внутрь черепа, объеденный рыбами. Внутренним взором я увидел почерневшие кончики пальцев, из которых лезут кости, и зеленые волосы, волнующиеся как водоросли на блестящем куполе черепа, погрузившемся в ил.
Проклятье, подумал я.
Встал и направился к бару. Поставил бутылку «Чивас» на место и повернулся к лестнице.
Что-то металлическое лязгнуло и загудело в глубине дома, словно кто-то специально ударил гаечным ключом по замерзшей трубе.
Я поднялся до середины лестницы; сердце бешено колотилось.
Раздался новый лязг – на этот раз пугающе громкий и исходивший из воздухоотвода. Следом послышался далекий свист, похожий на сирену приближавшейся пожарной машины. Звук медленно нарастал, пока не превратился в постоянное, ровное гудение.
Я прокрался по лестнице, встал на четвереньки в прихожей и приблизил лицо к вентиляционному отверстию в полу. Я не чувствовал поднимавшегося оттуда тепла, но звук был такой, точно печь только что включилась. Знакомое непрестанное гудение…
Оно звучало как голос.
Какая-то глубинная часть моей души, хранившая животные инстинкты, подняла тревогу. Я приложил ухо к вентиляционному отверстию и прислушался: смутное рииииии, и за ним – еле слышный шепот. Затем печь содрогнулась и вырубилась со звуком, напоминавшим угасающий смех в переполненной аудитории. Все еще прижимая ухо к металлической решетке, я не сознавал, что все это время не дышу. В следующую секунду – после глотка воздуха – мне померещилось, что на другой стороне вентиляционного отверстия тоже вздохнули.
Я вскочил на ноги. Сердце билось в груди, как дикий зверь в клетке.
Не прошло и десяти секунд, как я стоял на пороге подвала, вглядываясь в кромешную чернильную тьму, и потной ладонью сжимал дверную ручку.
– Ну хватит, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало грозно. – Это должно прекратиться.
Подождал пару мгновений, опасаясь некоего ответа из темноты – тихого шелеста или появления горящих глаз у подножия лестницы. Ничего не случилось.
Замерзший, я отправился спать.
Глава 14
– Я хочу отвезти вещи Илайджи его матери, – сказал я.
Стояло светлое январское утро, в воздухе пахло мескитовым деревом. Мы с Адамом огибали озеро, держа в руках пластиковые стаканчики с кофе, из которых поднимался пар. Впереди Джейкоб и Мэдисон носились среди деревьев, бросаясь друг в друга грязноватыми снежками. Их смех летел в воздухе, как перезвон церковных колоколов. Сегодня было теплее, чем в прошедшие недели, но лед на озере все еще выглядел толстым и прочным. На фоне чистого, точно вымытого, неба резкими штрихами вздымалась горная цепь.
Адам отхлебнул кофе и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Зачем? – Он глядел на замерзшее озеро и частокол черных сосен на другом берегу. Его глаза казались стальными, а взгляд был пронзительным; от обветренных губ тянулась лента пара.
– Трудно объяснить, – сказал я. – Мне кажется, так будет правильно. Для меня и для мамы мальчика.
Он прожег меня взглядом.
Я быстро добавил:
– Это насчет золотой середины, помнишь? Мы говорили о ней в баре Туи.
– Зачем ты вообще мне это рассказываешь?
– Потому что ты знаешь, где сейчас живет Вероника Дентман. А если не знаешь, то выяснишь это для меня. Ты же коп…
Звук его смеха был похож на треск шутихи.
– Что не так? Значит, я засранец, потому что хочу сделать доброе дело?
– Мы уже говорили об этом. Вероника Дентман не забрала вещи не просто так. Одобряешь ты ее решение или нет – неважно. Я думал, ты вызвал мусорщиков, чтобы все вывезти.
– Они еще неделю не покажутся, – сказал я, но солгал. Этим утром я позвонил в «Грузовики и перевозки Аллегейни» и отменил заказ. Я не сказал об этом Джоди и точно не собирался говорить Адаму… но, еще раз обдумав все случившееся после переезда в Уэстлейк, я понял, что не позволю незнакомцам забрать и, скорее всего, уничтожить вещи Илайджи.
– Думаю, это плохая идея.
– Ты ошибаешься.
– Нет. Я считаю, ты переходишь черту, лезешь не в свое дело. Эта женщина прошлым летом потеряла сына. Она прекрасно знала, что делала, оставляя здесь эти гребаные коробки.
– В том-то и дело, – возразил я. – Не уверен, что она знала. Может, тогда это казалось ей лучшим выходом, но теперь, по прошествии времени, она захочет получить вещи сына.
– Ты что, доктор Фил[13]?
– Я серьезно. Вдруг она жалеет, что оставила все здесь? Вдруг она сделала это необдуманно и теперь ненавидит себя?
– Даже если так, тебе какое дело?
Что-то в доме хотело, чтобы я нашел ту комнату, почти сказал я. Что-то в доме хотело, чтобы я нашел эти вещи.
Мы добрались до поляны у мыса озера; в сплетении голых серых ветвей виднелся дом Штейнов. Мы сели на пень, достаточно большой, чтобы на нем уместились двое, а Джейкоб и Мэдисон носились в поле. Всякий раз, когда они срывались с места, снег белой радугой летел у них из-под ботинок.
Адам предложил мне сигарету, и я взял ее. Другую он сунул себе в рот, смял пустую пачку и бросил в маленькую урну, прибитую к стволу ближайшего дерева.
Я не ответил Адаму, и вопрос повис между нами.
– Послушай, – наконец сказал брат. – Что ты будешь делать, если явишься на порог к бедной женщине с машиной, полной игрушек ее мертвого сына, и она разрыдается? Думаешь, тебе станет лучше? Думаешь, это пойдет ей на пользу?
– Ты не понимаешь.
– Прекрасно понимаю. Речь вообще не о гребаном мальчишке Дентманов.
– О чем же?
Адам отвернулся и пробурчал:
– Забудь.
– Нет, – настаивал я. – Хочу, чтобы ты мне сказал.
– Проклятье. Разве не ясно? Ты зашел в очередной тупик и, как обычно, пытаешься сделать или сказать что угодно, лишь бы почувствовать себя немного лучше, невзирая на чувства окружающих.
Адам причинил бы меньше боли, если бы врезал мне в челюсть. Думаю, он тоже это понял, потому что смотрел на меня чуточку дольше, чем надо, и немного смягчился, прежде чем отвернуться.
Я бросил сигарету на землю и
