Они были маленькими и жалкими, их цвета не сочетались между собой. Кое-где отвалились ставни или облупился сайдинг. К крышам некоторых были приколочены старые шины. Алюминиевые сушилки для белья поднимались во дворах, как миниатюрные опоры линии электропередачи, и тускло поблескивали на солнце.
Все дома были ограждены, но речь шла не о крашеном белом штакетнике, столь популярном в Уэстлейке. Эти дворы, как тюремные, оплетала ржавая сетка, немного напоминавшая колючую проволоку на окнах лечебниц для душевнобольных. У одной двери стоял остов огромной антенны, похожей на грудную клетку, объеденную стервятниками. Даже снег здесь казался грязным.
Еще через несколько минут неудачной навигации я нашел улицу Вероники. Это оказалось нелегко – табличка с названием была согнута и вылезала на дорожную часть, как шлагбаум. Я повернул вправо, огибая ее по широкой дуге, и всмотрелся в ветровое стекло, пытаясь различить номера домов. Это тоже оказалось непросто: у одних кованые железные номера у входной двери прятались в тени осыпавшихся портиков, у других от номеров остались только выцветшие пятна на деревянных почтовых ящиках.
Улица оканчивалась тупиком у подножия заросшего лесом холма. Я не нашел дома Вероники и подумал, не ошибся ли Адам. Дал задний ход и вернулся к началу улицы, ощущая каждый взгляд, направленный на меня из темных окон сквозь жалюзи. Снова доехал до тупика и остановил машину. Либо Адам дал мне неправильный адрес, либо торнадо унес дом Вероники…
Я наклонился над рулем и всмотрелся в ветровое стекло. Оно затуманилось от дыхания, и я включил обогреватель и подождал пару секунд, пока с поверхности не исчезнут призрачные узоры. В первый раз увидеть это не получилось, но теперь я заметил: изрытая колеями гравийка, расчищенная от снега, бежала сквозь сосны вверх по склону холма.
Я тронулся с места и поехал по ней. Низко висевшие сосновые лапы шлепали по капоту. Лес оказался таким густым, что на земле почти не было снега. Я катил по дороге на вершину холма, пока впереди не открылась широкая поляна.
В центре стоял модульный дом – больше, чем трейлеры с прицепом, стоявшие вдоль улицы, но почти такой же ветхий. Как и все остальные дома в Западном Камберленде, жилище Вероники выглядело так, словно его сбросили с большой высоты на эту поляну, полную замерзших сорняков и мертвых листьев, жутких и огромных искусственных подсолнухов и древних шезлонгов. Перед домом лежала старая тракторная шина – вместилище тощего, голого куста. У левой стены стояла пирамида проволочных клеток – ловушек для крабов или кроликов. Внутри до сих пор каменели бесцветные кусочки приманки.
Ветровое стекло снова затуманилось – мое дыхание стало тяжелым.
Я выключил зажигание, взял коробку с пассажирского сиденья и вышел из машины. Заметил движение справа, резко повернул голову к дому – и с облегчением обнаружил похожую на зонтик сушилку для одежды, дрожавшую на ветру. Вдалеке надрывалась злая собака.
Я поднялся на крыльцо – доски были хрупкими, дыры, зиявшие в них, казалось, жаждали поглотить мои лодыжки – и постучал в дверь, затянутую москитной сеткой.
А потом стал ждать – целую вечность. Не слышал внутри никакого шума. Машин снаружи не было.
Входная дверь открылась; теперь между нами осталась только грязная москитная сетка. За ней стояла Вероника Дентман – в этом я был уверен, хотя представлял ее совсем иначе. Она оказалась маленькой, очень хрупкой, с огромными темными глазами и неровно подстриженными черными волосами. На вид ей было лет тридцать восемь или сорок, но пожелтевшая кожа и мертвый взгляд делали ее гораздо старше.
Эти огромные беспокойные глаза смотрели на меня.
Я ждал каких-то слов, но она просто глядела.
– Мисс… эээ… Вероника Дентман?
Она нахмурилась.
– Кто вы?
Слова вырвались у нее изо рта, почти сливаясь. Я заметил, что зубы у нее плохие.
– Простите, что побеспокоил, мэм. Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.
– Он принадлежал моему отцу. – Она опустила глаза на коробку у меня в руках. Черты ее лица чуть смягчились – она поняла, что внутри. А потом уставилась мне в лицо. Пронзительные черные глаза сверлили меня сквозь заплесневелую сетку.
– Простите, – повторил я. Просто не знал, что еще сказать. – Я не хотел вас тревожить.
Вероника приоткрыла дверь с москитной сеткой на несколько дюймов, и петли взвизгнули, словно кошка, которую варят заживо.
– В коробке вещи моего сына?
– Да, мэм.
Глаза-прожекторы снова уставились на меня, впитывая каждую деталь, словно внося в каталог для дальнейшего рассмотрения. Когда я решил, что она скажет мне валить с ее земли, Вероника открыла дверь с сеткой и жестом пригласила меня войти.
Гостиная оказалась маленькой и тесной. На полу лежал рыжевато-коричневый ворсистый ковер прямиком из 1975-го, разномастная мебель наводила на мысли о незнакомцах, застрявших в комнате ожидания. Стены по большей части были голыми, шторы на окнах задернуты. Я уловил слабый запах кофе из кухни. Внутренняя отделка дома – тускло освещенные деревянные панели по стенам – напомнила о церковной исповедальне.
– Не думал, что смогу вас найти, – проговорил я, пытаясь завязать беседу.
– Кто вас прислал?
Вопрос застал меня врасплох. Я промямлил:
– Ээээ… никто.
– Зачем вы здесь?
– Чтобы отдать вам это. – Коробка в моих руках с каждой секундой становилась все тяжелее – я сжимал ее, вне себя от смущения.
– Поставьте на стол, – сказала Вероника, махнув рукой в сторону круглого карточного столика у входной двери.
Я опустил коробку на несколько конвертов, адресованных Дэвиду Дентману. Только потом до меня дошло, что она все еще могла жить с братом.
Засунув руки в слишком тесные карманы джинсов, я посмотрел на Веронику. Она казалась болезненно худой; серенькое платье, по-видимому сшитое вручную, висело на ней, как на вешалке. Ее руки были длинными и худыми – под кожей синели толстые вены. Она заправила жидкие волосы за уши, и моему взгляду открылся кривой шрам, сбегавший со лба по левому виску и обвивавший ухо.
Мне оставалось только заговорить:
– Я не знал, что делать с ними. С коробками. Их было так много, и я не смог просто избавиться от них. В общем, я подумал, что вы… возможно… Мне очень жаль.
– Дэвид убрал их вниз, да? В комнату за стеной?
– Да, – ответил я. – В подвал. Что… что это за комната?
На кухне что-то зашипело. Запахло горелым кофе.
Вероника ничего не сказала. Просто развернулась, босая, и точно призрак выплыла из комнаты в кухню.
Затаив дыхание, я услышал, как звякнул кофейник и захлопали, открываясь и закрываясь, дверцы шкафчиков. Их петли оказались такими же скрипучими, как и у
