двери с сеткой. Пока Вероники не было, я оглядел комнату. В воздухе висел запах горя, чувствовалось, что кто-то здесь потерял ребенка: дом наполняла затхлая, затворническая атмосфера – горечь разряженных батареек. Было еще кое-что… Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: здесь нет ни фотографий, ни журналов, ни книг, ни безделушек – никаких отпечатков личности. Единственным предметом роскоши в комнате был телевизор – по нему с выключенным звуком шел «Магазин на диване».
Вероника вернулась, сжимая в ладонях кружку черного кофе, словно монашка – чашу для причастия. Она молча протянула ее мне.
– Спасибо, – сказал я, понимая, что почти шепчу – так, словно эта хрупкая женщина бросится прочь, услышав громкое слово.
– Вам что-то от меня нужно? – спросила она. – Вы за этим приехали?
– Нет. Я же сказал. Просто хотел вернуть вам кое-что из вещей Илайджи.
Она нахмурилась, услышав его имя.
– Я ничего не выкинул, – продолжил я. – Они все еще в подвале. Жена хочет, чтобы я от них избавился, но я приехал убедиться, что вам они не нужны.
– Я не хочу говорить об этом.
– Хорошо.
Со двора донесся рокот мотора. Голова Вероники дернулась к двери. Шум двигателя смолк, и я услышал, как хлопнула дверца машины. Женщина повернулась ко мне. На ее лице отразился такой ужас, словно она только что увидела чудовищную аварию.
– Это Дэвид? – спросил я. – Ваш брат?
– Не следовало вам сюда приходить.
– Я не хотел вас расстраивать.
– Плохо, что вы здесь! – Она выхватила у меня кружку. Кофейная гуща выплеснулась и обожгла мне руку. – Вас здесь быть не должно.
Входная дверь открылась. Я не понимал, насколько темно в этом доме, пока солнечный луч не упал внутрь, словно перст Божий. Я прищурился. Силуэт в дверном проеме был крупным и широкоплечим – фигура дровосека или ходячего цементовоза.
Я сдержанно кивнул в ее направлении.
Дэвид Дентман вошел в дом, хлопнув дверью с сеткой. У него была светлая кожа, открытое лицо, рыжеватые волосы и ясные, пронзительные глаза странного, еще не виданного мной цвета. Рубашка шамбре с закатанными до локтей рукавами открывала покрасневшие от солнца предплечья, похожие на вползающих под ткань питонов.
– Что такое? – спросил он, ни к кому не обращаясь.
– Меня зовут Трэвис Глазго, – запинаясь, сказал я. По спине градом катил пот, и болезнь тут была почти ни при чем. – Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.
– Глазго, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. Большая, как бейсбольная перчатка, ладонь исчезла за спиной – в заднем кармане его рабочих штанов.
На один жуткий миг я подумал, что он вытащит нож и порежет мне лицо. Вместо этого Дэвид достал потертый кожаный бумажник, почти такой же толстый, как книжка в мягкой обложке, и бросил его на столик рядом с коробкой.
– Дом принадлежал моему отцу, – просто сказал он, повторяя за сестрой. – Могу я вам чем-то помочь, мистер Глазго? Вы приехали сюда из самого Уэстлейка?
– Я просто привез вам вещи.
Дентман повернулся к коробке. Кажется, он сразу ее узнал – возможно, потому, что упаковывал вещи мальчика после его смерти. Я представил себе эти огромные, стальные руки, набивавшие коробки плюшевыми зверятами. Картинка могла бы быть забавной, но здесь, в этом доме, я находил ее жуткой.
– Вы – коп?
– Разве я похож на копа?
– Вас послал Штроман?
– Кто такой Штроман?
Дентман подошел к коробке, открыл крышку и заглянул внутрь. Смотрел и жевал нижнюю губу. Тусклые лучи осветили его лицо, на миг позолотили щетину на шее и щеках. Он безразлично повернулся ко мне.
– Вас сюда копы послали?
– Конечно, нет. Я нашел вещи в подвале и решил привезти их. Подумал, что это была ошибка, – добавил я, сглатывая слюну с таким усилием, словно она была гранитной.
– Вы купили дом со всем содержимым.
– Прошу прощения?
– Дом. В банке вам должны были сказать. Все, что внутри, теперь ваше, не наше.
– Вы не понимаете. Я здесь не для того, чтобы жаловаться. Просто хотел…
– Глазго… есть такой коп, – сказал он. – Я помню фамилию.
– Я не коп. Вы думаете об Адаме Глазго, который живет неподалеку от вашего бывшего дома. Он коп и мой брат.
– Это он вас сюда послал?
– Нет, – настаивал я. Моя доброжелательность сменилась гневом. – Послушайте, Дэвид. Я просто хотел…
– Думаю, это тебе лучше послушать, – сказал Дэвид, шагнув ко мне. Внезапно у меня свело живот. – Мы с сестрой переехали сюда, чтобы забыть о том, что случилось в Уэстлейке. Чертовски ясно, что нам не нужны гости с напоминаниями. Ты понял?
– Я понял, что вы напрасно меня обвиняете.
Он поднес палец к моему лицу – так близко, что я мог бы пересчитать волоски на фалангах.
– Ты сейчас стоишь в моем доме, приятель. Тебя сюда никто не приглашал. Подумай дважды, прежде чем разевать рот. – Он пинком распахнул дверь с сеткой. – Пожалуй, тебе пора. Что скажешь?
Идя к двери, я в последний раз обернулся – посмотреть на Веронику. Она молчала все это время, и я надеялся, что у нее на лице прочту объяснение странной недоброжелательности. Ее не было в гостиной. Наверное, ушла в другую комнату, пока я гадал, не разобьет ли мне лицо ее брат.
– Послушайте, – сказал я Дэвиду, замерев на пороге. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Клянусь.
Дэвид Дентман ничего не ответил, только захлопнул дверь у меня перед носом.
Глава 17
Пришла лихорадка, тряская и жестокая, и пару дней я провел в мареве бреда. Сны – те, которые удалось запомнить – были отрывочными и параноидальными, словно снятые режиссером, неудачно закинувшимся кислотой.
В одном из них я бежал по темному узкому коридору. Стены, пол и потолок давили тем сильнее, чем быстрее я несся; в конце концов пришлось упасть на четвереньки и продвигаться ползком, извиваясь. Наконец я увидел крохотную дверцу, словно из «Алисы в Стране чудес». Дверца была сделана из маленьких деревянных деталек конструктора, соединенных вместе, как продолины и поперечины бамбукового плота.
Я толкнул дверь и пролез в отверстие. Стены сдавливали грудную клетку, впереди двигалась тьма. Тени то подступали, то отходили от меня, будто насмехаясь. В лучах света проступила маленькая прихожая. Прямо передо мной в паутине ветвей, мертвых листьев и старых промокших газет стояли четыре голые и слепые твари – серые, как разбухший от воды труп. Они едва заметно шевелились.
Я застрял между стен, между мирами. Застрял, словно комната, спрятанная в подвале. Здесь есть чистота. Я почувствовал тошнотворно-сладкий запах и подумал о ромашковом чае. Затем позади раздался грохот. Стены затряслись. В этот лихорадочный миг
