для биохимии и биофизики мозга это так же верно, как для всего остального. Если смотреть на некоторые процессы, происходящие в мозгу, как на аналог (пусть достаточно условный) управляемой ядерной реакции, то где те «графитовые стержни», которые эту реакцию регулируют? И возможно ли, орудуя этими «графитовыми стержнями», меняя так или иначе их положение, добиться такого изменения биологического электромагнитного поля в мозгу конкретного человека, чтобы при этом происходило высвобождение энергии и одновременно изменение пространственно-временного континиума именно этого конкретного человека. По расчетам даже изменения, длящегося микронные доли секунды, хватило бы на многое.
Буравников дал задание двум своим аспирантам подобрать в ленинской библиотеке все, что связано с ясновидцами, пророками, с теми, кто умел двигать предметы силой мысли, и с «магами» — с «экстрасенсами», как стали позже называть таких людей. Составление библиографии на эту тему еще ни к чему не обязывало. Никто не сумел бы догадаться, какой замысел движет Буравниковым, а иметь такую библиографию всегда полезно.
К трудам Бен Бецалеля, которыми он занимался некоторое время назад, он больше не возвращался. Главное, что они его мысль подстегнули и стимулировали. Буравников и сейчас не взялся бы сказать, чем объяснить откровения Бен Бецалеля, звучащие так — современно. Возможно, Бен Бецалель и впрямь постиг великие тайны бытия, до сих пор никому другому не доступные, а возможно, все дело было в красивых средневековых терминах, которые толковать можно было хоть так, хоть этак, в зависимости от желания. Главное — перед Буравниковым была легенда, вдохновляющая на поиск.
И, дабы поддержать в себе живое ощущение существования внутри легенды, красочной и грозной, — то ощущение сказочности пути, без которого любая научная мысль становится бескрылой и падает, не долетев до заветной страны — Буравников от научных трудов обратился к фантастическим романам Майрин-ка, которые не перечитывал с тех пор, как жадно проглотил их подростком, лет в двенадцать-тринадцать. Он перечитал и «Голем», и «Ангел западного окна» — романтизированные, фантастические, мистические вещи, в которых Голем действительно существовал, в которых Джон Ди и вправду был великим алхимиком, способным творить чудеса, превращать свинец в золото и управлять временем, а не хитроумным лазутчиком английских спецслужб — и, странно, ожил в нем мальчишка, которым он был когда-то: мальчишка, для которого весь мир распахнут и для которого нет ничего невероятного и невозможного…
Это отвлечение тем более пришлось Буравникову в пору, что три дня после первого блестящего озарения были днями неудач. Возникали непредвиденные сложности, одно не сходилось с другим. Впрочем, так всегда и бывает. Главное — Буравников не упускал путеводную нить, держался за нее.
Чтобы немного развеяться, он — сделал паузу, и в тот момент, когда возле его участка затормозил автомобиль знакомого ему полковника Алексеева, сидел на летней веранде, набивая разом с десяток папирос — чтобы потом, не отвлекаясь на это занятие, погрузиться в чтение Державина, которое всегда его успокаивало. Многие стихи Державина он знал наизусть, но любил медленно и вдумчиво следить глазами за движением знакомых строчек на бумаге, иногда любуясь их графикой. Буквы выстраивались так, что из колонок стихов начинали проступать изящные рисунки. Буравников задумывался порой, почему у хороших, настоящих поэтов стихи и на глаз выглядят красиво — будто красота ритма и звука и красота переплетения достаточно условных значков, называемых буквами и знаками препинания, связаны сильнее, чем принято полагать…
— Добрый день, Егор Максимович, — приветствовал он полковника. — С чем пожаловали?
— С проблемами, Юрий Михайлович. Как всегда, с проблемами. Не слышали, как часа три назад в поселке шандарахнуло?
— Что-то донеслось… И что это было?
— Бандиты взорвали свой дом, в котором мы собирались брать всю их банду.
— Вместе с собой взорвали?
— В том-то и дело, что нет… А у нас там кое-что пропало.
— Насколько я понимаю, это связано с убийством Хорватова, иначе зачем вам в это вмешиваться? — уточнил Буравников.
— Верно. И еще — со смертью такого Петра Клепикова. Впрочем, вам это имя ничего не скажет, если только Хорватов его не упоминал.
— Не упоминал, — ответил Буравников.
— Точно? — Полковник попробовал просверлить Буравникова взглядом.
— Бросьте, Егор Максимович! — рассмеялся Буравников. — Со мной такие штучки не пройдут. Рассказывайте толком, что произошло?
— А не пытался ли он вас расспрашивать насчет… Ну, например, насчет мысли на расстоянии, или насчет изменений работы мозга, в котором биохимия так или иначе изменена… Словом, по вашей тематике?
— Нет, не пытался. Все, о чем он с нами говорил, мы изложили в письменном виде, и вам это отлично известно.
— Зачем же тогда вам понадобилась полная библиография про людей с особыми способностями? И сразу после встречи с Хорватовым, а?
— У меня есть свои задумки, — спокойно сказал академик. - А вы лучше расскажите, в чем суть возникшей проблемы. Не представляя себе этой сути, я все равно не смогу ответить на ваши вопросы.
— Хорошо. — Полковник открыл свой планшет. — Трудно с вами, с учеными… Учтите, документы строго секретные. Я не беру с вас подписку о неразглашении, потому что вы уже тысячу раз ее давали, но обсуждать эти документы нельзя даже с теми, кто, подобно вам, посвящен в проект. С тем же академиком Слипченко, например.
— Я понял, — кивнул Буравников.
Он взял у полковника папку с документами — папку, выглядевшую непрезентабельно, потрепанную и потертую, уселся за стол на веранде, развязал тесемки и стал читать, листок за листком.
Полковник молча ждал.
После очередного документа Буравников прервался, чтобы закурить одну из своих духовитых папирос, поглядел на ясное, голубое как никогда небо, потом опять опустил глаза к бумагам.
— Ммм… да… — протянул он, дочитав. — М-да!..
— Вот именно, — сказал полковник. — И смотрите, что получается. Этот Клепиков схватил устрашающую дозу радиации. Мы впервые получили объект, который можно досконально изучать в связи с воздействием ядерного взрыва на человеческий организм, не погибший на месте. Занимался им и Хорватов, под его руководством был проведен и ряд экспериментов с Клепиковым. В частности, Хорватов пытался выяснить, как можно приостановить развитие лучевой болезни. Известно, что облучение помогает при раке, в том числе и таком, который является следствием этого облучения. Вот Хорватов и интересовался, нельзя ли замедлить или вообще остановить раковые процессы, вышибая их, так сказать, клин клином. Область-то совсем новая, неизвестная. И кроме того, его заинтересовали некоторые особые дарования, появившиеся у Клепикова после поражения радиацией. Иногда — способность читать чужие мысли или знать о событиях, происходящих в данный момент далеко от негр. Иногда и предвидение каких-то происшествий. Проявлялось нечто похожее и на владение гипнозом. И после этого у
