class="p1">– Вот отец его – тот да, тот был музыкант. Не зря ж его из Италии во время войны у немцев из-под самого носа свистнули.
– Зачем?
– Как «зачем»?! Для меня! Я ж был стратегическое оружие!
– Я ж не металлический, а живой, меня приборы ПВО не регистрируют.
– А дальнобойность у меня дай бог всякому! Туда дохнешь, сюда дохнешь…
– Летишь потом домой, на душе праздник, позади выжженное пространство…
– Вообще-то странно. Я думал, современные девицы все курят.
– Нет, я – не курю. – Анина голова трещала, мучительно пытаясь переварить информацию. Действительно, жаль, что она не курит. Говорят, в подобных случаях помогает.
– Что, и не пробовала никогда?
Аня помотала головой.
– Да откуда ж ты взялась такая? Здешняя молодежь сюда вечно курить бегает, но тебя я что-то раньше не видел.
– Из Москвы, – ответила Аня, развернулась и опрометью помчалась к выходу.
* * *
Разговор за столом к Аниному возвращению уже иссяк. Народ начал расходиться.
– Слышь, Ковальская, – подошел к ним во дворе Юрка-цыган. – Вы завтра с утра обратно?
– Естес-стно.
– Можно мне с вами?
– А ты разве не верхом? – удивилась Лёка.
– Не в этот раз. Хромает у меня Бурый.
– Что ж с тобой сделаешь? Возьмем. Только мы рано выедем, часов в семь. Ты как насчет рано встать?
– Так на автобусе если, это вообще в пять утра, и молись потом всю дорогу, чтоб они в Троегорье с нашим не разминулись. Вот только… отец твой как? Возражать не станет?
– А что ему? В машине же полно места, а ты тощий, что твой Кощей.
– Ой, да почему он мой? – Юрка поморщился. – В смысле я хотел сказать, не такой уж я и худой. Вон у меня какие мускулы, – и он согнул руку, демонстрируя бицепс.
* * *
В семь утра было еще прохладно, хотя день обещал быть жарким. Аня с Лёкой стояли у клумбы во дворе и ждали Лёкиного отца. Он поехал в институт за Володей.
Бумс, радостно лая и болтая ушами в воздухе, нарезал вокруг них круги.
– Совсем он у меня в Учгородке одичал, – вздохнула Аня. – Забыл уже, как в городе себя вести надо. И как я его такого в Москву теперь повезу?
– Заждались? А вот он я! – Взлетев с разбега на клумбу, Юрка подпрыгнул, перевернулся в воздухе и прошелся на руках, приминая пушистые соцветья ладонями. – Привет всей честной компании!
Аня и Лёка прыснули.
– Сейчас тетя Клава из того подъезда как выскочит, как выпрыгнет и так тебе наподдаст, что мало не покажется, – пригрозила Лёка. – Она над этой клумбой, как над ребенком, трясется.
– Серьезно? Не, я так не играю! А где ж здесь еще кувыркаться? Сплошной асфальт кругом.
– Ну строили ж для нормальных людей, не для клоунов.
– И это, по-твоему, нормально, да? – Юра сделал широкий жест, обводя рукой окружающее пространство.
– А что не так?
– Ну не знаю. Кому как. Я лично в ваших Журавликах задыхаюсь. Понаставили домов друг к другу впритык. Каменные мешки какие-то. Сплошные стены, и горизонта не видно.
– Дался тебе горизонт! Знаешь, Цыган, у тебя, похоже, клаустрофобия. Подумай зато, как тут все близко – и школа, и магазины, и поликлиника.
– Так я здоровый, на фиг мне твоя поликлиника?
Подъехал Лёкин отец, и все стали садиться в машину.
Володя был так же мрачен, как и на пути сюда. Ни с кем не поздоровался, сел молча, как истукан, и уставился сквозь очки в пространство. Лёка, не любившая рано вставать, почти сразу зазевала и уснула. Юрка сперва молчал, потом стал потихонечку насвистывать.
Когда впереди показались первые собаки, Аня вспомнила, о чем хотела его спросить.
– Юр, ты разве живешь в Журавликах?
– Ни боже мой! Я б тут назавтра помер!
– А почему тогда с нами едешь? Где-нибудь поблизости живешь?
– Ну да, считай, что поблизости. В Куркино, за рекой. В ясную погоду с набережной в Журавликах нас очень даже хорошо видно. Попроси вон ее, – он кивнул на Лёку, – пусть она тебе в следующий раз покажет. Недалеко. Для тех, кто плавает хорошо. Потому что Горюха там как раз разливается. Широкая делается, что твоя Волга. Прямо у берега глубоко. А весною что там творится!
– А как ты оттуда в Журавлики попадаешь?
– А я плаваю хорошо. Особенно если подо мной вдруг плот или лодка.
– То есть ты хочешь сказать, что вот так запросто садишься в лодку, переплываешь реку, пристаешь к другому берегу и чешешь себе куда хочешь? А так разве можно? Разве берег не охраняется?
– Ну, можно или нельзя – это уже другой вопрос. А охрана… Ну да, катера какие-то ходят, прожекторами по ночам светят. Но как-то они сами по себе, я сам по себе.
– Как это?
– Ну как? На катерах же этих люди пришлые. Приехали – уехали, отслужили – домой вернулись. А я ж здешний! Каждый камешек что на этом, что на том берегу наизусть знаю.
– Надо же! А я думала, цыгане нигде подолгу не живут, кочуют с места на место. Или это раньше так было?
– Почему, и сейчас бывает. По весне снимутся, и вперед. В Москву там или в Питер, в Ростов, в края какие-нибудь теплые. Но к осени все обычно возвращаются. Наши здесь уже больше века стоят. Кто зимует только, а кто и весь круглый год живет.
– Юр, а ты почему решил на ветеринара учиться? Из-за лошадей?
– Из-за лошадей, но не только. Хороший ветеринар, он ведь, знаешь, во всем должен понимать. И в лошадях, и в людях, и даже вот, например, в медведях.
– В медведях? А при чем тут медведи? У вас что, и медведи есть?!
– Конечно! Мы их танцевать учим. Не слыхала, что ль, никогда? Между прочим, у нас в поселке самые крутые цыганские вожатые медведей живут! Да и меня самого, считай, медведица вырастила.
– Ну это ты, Юрка, врешь! Не может такого быть! Как это – медведица вырастила? И не съела? А мама твоя где была?
– Мамке моей не до меня было, она с меньшими возилась. Настоящая цыганская женщина – каждый год с пузом. А мы, как подрастем, расползаемся сразу, как тараканы. Я старший, раньше всех сообразил, что в медвежатнике и тепло, и сытно. Марта мне заместо матери стала. И вылижет, и согреет, и в обиду не даст, и овсянкой с мясом поделится. Она меня знаешь как от отца защищала! Я маленький, честно сказать, тот еще оболтус был! Такое вытворял – самому вспомнить страшно! Ну отец, ясное дело, чуть чего – за ремень. Я сразу к Марте. Знал, что отец так вот, дуриком, в клетку за мной не полезет. Марта у нас строгая была и огромная, как гора.
