без остановок, прямо в Подпорожное…
Темно, зги не видно, мороз, отвратительный проселок по берегу (Енисея), изрезанному оврагами и заросшему густым кустарником.
Население на нашем, только что покинутом ночлеге к нам отнеслось уже без всякого сочувствия: налицо были лишь одни женщины, старики и дети, сильная часть населения все поголовно были в партизанах.
Нас предупредили, что дальше мы можем встретить открытые неприязненные действия со стороны населения…
По занесенным снегом дорогам неслись мы сломя голову через овраги и кустарники до самых петухов. Приостановиться и передохнуть было невозможно, не рискуя отстать от передних и потеряться. На раскатах часто сани заносило и опрокидывало, но надо было рассчитывать на свои только силы.
Мой «кучер-уфимец» был мужик запасливый и на ночлег всегда раздобывал овса для следующей стоянки; этот овес в огромных мешках он клал в сани, устраивая нам с бабушкой Брендель очень импозантное на вид, но весьма неудобное на деле сиденье. Малейший пригорок или раскат — надо было держать ухо востро, чтобы в два счета не вылететь на снег…
Запели петухи — где-то близко селение… И действительно, по косогору глубокого, разбойничьего оврага раскинулась небольшая деревенька. Въехали. Решили передохнуть и взять на дальнейший путь проводников…
Но деревня оказалась совершенно пустой, никого, хоть шаром покати: наши адъютанты бросились в одну улицу, в другую — никого. В одной только хатенке, где-то в углу, в закуте отыскался седой как лунь, полуглухой дедка. Притащили его для информации.
«Где вся деревня?..» — спрашиваем старика.
«Ушедши…» — был ответ. «Куда?..» — «В партизаны, к вам же, должно быть», — наивно сообщает Божий старец.
«Ну, а дети и бабы — тоже в партизаны?..» — задаем естественный вопрос…
«Не, — шамкает старина. — Бабы-то опасаются и вси убегши в леса — там у нас, почитай у кажного, свой летний домок стоит. Вот туды и ушли. Там спокойней и отсидеться можно, пока гроза минет. Как услыхали, что белых, тоись, этих самых, „колчаков“, пригнало к самому городу, наши-то спужались и сыпанули по лесам…» По всему разговору ясно было, что дед нас принимал за большевиков, но весь тон его был отнюдь не враждебный к белым…
Хозяева хаты так быстро собирались, что много продуктов осталось в доме. Перекусили, выпили чаю, и дальше.
Проводников, конечно, никаких не достали, пришлось ограничиться советами старика, лет двадцать тому назад бывавшего в Подпорожном.
«Сторожко только спускайтесь, — предупреждал старичок, — на Енисей: он, батюшка мой, тут у нас сердитый, свирепый, грозный и так накидает кажный раз льдины, что и не проберешься без топора. Ну, у вас, я чай, антилерия есть?! — осторожно спрашивает дед. — Вмиг раскидаете. Вам-то спокойнее, сподручней…» Поблагодарили старичка и полетели дальше…
Перед переправой через Енисей въехали в густой сосновый мачтовый бор. Остановились — надо произвести разведку, где спуститься на лед, дороги не было… замело все глубоким снегом. А на другом берегу виден был рыбацкий поселок и мельница, но все, казалось, вымерло или брошено давным-давно.
Нетерпение берет долго ожидать: повылезали из саней поразмяться, некоторые вздумали поохотиться на белок, раздался выстрел-другой. С места переправы прилетел конный от Каппеля — выяснить, что за стрельба. Пришлось прекратить, чтобы люди не нервничали.
Наконец, когда совсем уж ободняло, тронулись: через четверть часа подкатили к береговому обрыву и, закрыв глаза, ухнули с него на лед. В одних санях упала, поскользнувшись, пристяжка, но останавливаться поднимать нельзя — сзади напирают — приходится тащить пристяжку упавшую по льду несколько сажен. Были и другие аварии, со смехом и шутками быстро улаживались, и порядок в колонне восстанавливался…
Русло Енисея представляло прекрасное зрелище: всюду, куда хватал глаз с высокого берега, русло было уставлено красивыми высокими ледяными колоннами. Они искрились и насквозь просвечивали от лучей солнца. Жаль, не было фотографического аппарата. Картина была величественная и грозная: воображаю, что здесь происходило осенью перед установкой льда, когда эти замерзшие гиганты льда неслись в хаосе по бурным волнам седого Енисея. Но вот переправа завершилась благополучно, и мы спокойно въехали в рыбацкий поселок. Здесь также все мужское население отсутствовало, но остальные жители, видимо, еще не успели удрать, столь неожиданным был наш визит! Мы видели угоняемый в тайгу скот, и наши люди спешили обменять своих коней, достаточно подбившихся и частью покалеченных, на свежих. Крестьяне довольно спокойно взирали на эту мену-контрибуцию, следили лишь за тем, чтобы в обмен им оставлялась непременно какая-либо лошадка…
Предполагая здесь заночевать, мы расположились на широких квартирах, хотя еще было рано. Но к вечеру от Барышникова вновь пришло донесение, что на него наседают и что нам надо поскорее убираться дальше и дальше…
Оставалось сделать последнее усилие — пересечь значительный водораздел между Енисеем и Каном, а там уже и Подпорожное, где надлежало избрать дальнейший маршрут. Солнце пошло к западу, когда мы тронулись дальше, едва передохнув. Здесь мы запаслись и фуражом, и продуктами, так как в Подпорожном, бедном рыбацком поселке, ничего кроме рыбы, да и то в период рыбалок, нельзя достать, все туда до хлеба включительно привозилось…
Подъем на водораздельный хребет был суровый: говорят, что зимой во вьюгу на верху хребта почти невозможно двигаться — все живое и плохо прикрепленное к почве сбрасывается немедленно силой ветра вниз, в пропасти. Хотя эти пропасти в это время были все засыпаны сугробами, но опасность по сторонам дороги чувствовалась.
Спуск в долину Подпорожного был полог и длинен, лишь после заката солнца нам удалось добраться до поселка… Когда мы были на верху перевала, заметили небольшую колонну саней, выезжавшую из Подпорожного не на восток и даже не на север, а на запад! (мы вышли сюда с юга…).
Что бы это означало: кто и почему двинулся в столь необычном направлении? Мы недоумевали, и сердце как-то нехорошо сжималось от тайного предчувствия новых испытаний…
Все хаты были на учете, и мы набились, как сельди, в одну дымную и бедную избушку…
Ледяной переход по реке Кану (9 января 1920 года н[ового] стиля (27 декабря стиля старого — третий день Р[ождества] Христова)
Ничего неизвестно, что дальше будет с нами… Одна усталость и апатия… Я и Брендель с семьями и генерал Войцеховский с адъютантами — все в одной курной рыбацкой избе дремлем в ожидании традиционных лепешек, приготовлять которые такой мастер мой адъютант. Хозяйка одна с детьми внимательно смотрит, чтобы не случилось пожару… и чтобы не растаскивали заборы на дрова. Кроме воды у нее получить ничего нельзя: мы еще поделились с ней продуктами.
В хате полумрак: на столе какая-то
