Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Мы здесь ведь совсем отрезаны от русского мира. Только после 8 месяцев абсолютного неведения, что делается на родине, мы получили письма и газеты («Сибирь», «Сын Отечества»)… Получив газеты, я, конечно, прежде всего перечитал «Сибирь». Потом уж принялся и за «Сын Отечества». Как ни плоха газетка, а я прочитал бы ее сплошь, если бы было время, а то газеты получены вчера, а послезавтра мы выступаем из Кобдо в Хами…

Г. Потанин».

«Н. И. Ядринцеву. Май 1877 г. Баркуль.

Дорогой друг Николай Михайлович! Мы, наконец, в Баркуле, в широте северной Италии, и, представьте, ни цветов, ни листьев на деревьях – трава только что покрыла землю. Перед нами высокий, еще покрытый снегом от макушки до пояса Тянь-Шань, а при его подошве, в 5 верстах от нашего маленького каравана, виднеются длинные серые стены китайского города. Вчера ездили в город. Прием не ахтительный, но стеснений не сделали; только помучили, таская по прихожим, а китайские прихожие немножко похуже русских – это или генеральская конюшня или прилавок во дворе, на котором сидит солдат вестовой. Мы или жарились на солнце, пока генерал из отдаленной ниши смотрел на нас, недоумевая, какой на нас чин, и пригласить ли нас к чаю, или отнестись безучастно, или еще хуже; в результате мы принуждены были дожидаться под навесом, где помещались мулы и экипажи.

Водили нас по городу из ямыня (присутственное место) в генеральскую квартиру и обратно, не давая нам времени закупить, что нам было нужно. Итак, не успев даже налиться чаю в каком-нибудь частном доме, мы в 3 часа вечера (а приехали в город в 11 час. утра) уехали из города.

Саша привлекла на себя главное внимание толпы. Мы иначе не ходили по городу как в сопровождении огромной толпы, при этом было видно, как мужья выводили своих жен за ворота и, указывая пальцами, говорили им: вот русская женщина! В одной большой купеческой фанзе китайцы стали упрашивать ее войти в дамскую комнату, при этом мужчины кричали по-монгольски: «чемуга» (т. е. ничего, ничего, не бойтесь!). Она вошла. Ее приняли радушно, сделали тотчас же чай. Семейство очень ей понравилось. Женщины между собой говорили, кажется, о том, что при первых криках народа: «яньчуйцы, яньчуйцы!» (т. е. иностранцы), у них сердце сжалось от испуга, но потом, когда они услышали, что с нами есть женщина, они успокоились.

Переход через Великую Гоби стоил нам 4 лошадей. Это один из мрачных эпизодов нашего путешествия – ужасная пустыня. На южной окраине ее, в 80 верстах от Баркуля, китайская деревенька Сантаху, населенная премилым народом. Крестьяне нас затаскали по фанзам. Если мы не шли, они схватывали нас в охапку и тащили, чтоб угостить чаем и попотчевать лепешками.

Из Баркуля пойду в Хами, а потом в Улясутай; через 1½ месяца буду там. Русских в Баркуле нет. Есть, говорят, один в Хами, но и это, вероятно, неправда. В одной из грязных сторожек или канцелярий нам говорили, что из Пекина есть бумага не мешать русским, приезжающим торговать здесь или исследовать природу. Купцы кобдинские получили из Пекина бумагу: «поудержаться от поездки в Баркуль», да кроме того, в Кобдо держатся ложные слухи, что окрестности Баркуля в осаде дунган. Действительно, шайка в 70 человек приходила в Сантаху в январе месяце, повыбросила соленые овощи из погребов, убила 4 человека и тогда же ушла. Это известие пришло в Кобдо только через 3 месяца, т. е. в конце марта. Население напугалось. Кому нужно было ехать в Баркуль, задумались. С нами хотел ехать в Баркуль хозяин нашей фанзы Па-ту, но, напуганный этими запоздалыми слухами, не поехал. И кобдинские русские купцы, вероятно, надолго будут задержаны в Кобдо этими слухами».

«И. И. Вильсону[212]. 14 января 1878 г. Бийск.

Многоуважаемый Иван Иванович!

Экспедиция находится в Бийске. Последние мои вещи, оставленные мной на Кошагаче (на реке Чуе), пришли сегодня. Г-н Рафаилов[213] выезжает из Бийска в Омск завтра, а я около 20 января.

Результаты экспедиции следующие. Около 20 определенных астрономических пунктов и маршрутная карта пройденного пути; коллекции содержат в себе до 500 шкурок млекопитающих и птиц, до 5000 экземпляров насекомых, до 1000 видов растений, около 200 образцов горных пород. Барометрические наблюдения велись на всем пути за исключением перерыва от Хами до Улясутая.

Кольцеобразный маршрут экспедиции охватывает Северо-Западную Монголию в виде рам; познания же о центральной части этой страны, для которой имеется еще маршрут г. Матусовского[214], разрезывающий ее на два отрезка – восточный и западный, мы старались пополнить расспросными сведениями. Таким образом, карта Северо-Западной Монголии явится в совершенно новом виде. К сожалению, экспедиции не удалось посетить берега озера Киргизнор, которое по слухам не уступает своими размерами озерам Убса и Хара-Усу и не находится с последним в связи, как это представлялось до настоящего времени, а напротив, отделяется от него скалистым хребтом.

Сбору коллекций обстоятельства не благоприятствовали; зимовка в Кобдо заставила нас весь предположенный путь экспедиции совершить вместо двух лет в одно лето; поэтому на богатых растительностью или интересных в зоологическом отношении местностях экспедиция не имела времени остановиться более как на один день; к тому же самую благоприятную для сбора часть лета экспедиция провела в бесплодных частях страны, прилегающих к Гоби, а в многотравном Хангае ей пришлось проходить уже осенью, когда растения отцвели. <…>

Григорий Потанин».

«П. П. Семенову-Тян-Шанскому. 9 февраля 1878 г. Омск.

Многоуважаемый Петр Петрович! 7 февраля отсюда отправился г. Березовский[215] с коллекциями через Оренбург. Телеграмму Вашу о продолжении экспедиции я получил 9-го февраля. Так как коллекции не разобраны, то я хотел бы сам быть в Петербурге и прежде, чем сдать коллекции в музеи, – привести их в порядок. На этот предмет я занял здесь в Главном штабе 1000 рублей с уплатой их Географическим обществом.

Ехать снова в Монголию я, разумеется, готов. Но очень хочется побывать в Петербурге. Кроме разбора коллекций, нужно снова приобрести инструменты, переменить старые, увидеть ученых, поговорить с ними насчет коллекций и осмыслить собранный сырой материал хотя бы путем поверхностного обзора специалистами. Кроме того, хотелось бы выгрузить перед ориенталистами тот материал, который не могу лучше назвать, как комментарий к истории Чингис-хана, написанной Рашид-ад-дином. Да и снарядиться в новый путь в Омске затруднительно, – здесь даже бумаги для гербария нет.

Отправиться снова в Монголию я готов тотчас же по прибытии в Петербург, т. е. нынешней же весной. Но лучше было