мне холодком. Я не видела Вяземского с позавчера — у него были другие дела, и встреча за столом, в окружении людей, каждый из которых имел свой интерес, казалась мне куда более опасной, чем разговор наедине.
Нас встретил сам хозяин. Иван Фомич Лебедев был, как всегда, безупречен: тёмный сюртук, безукоризненно повязанный галстук, улыбка, от которой трудно было отделаться.
— Ах, какие гости! — воскликнул он, словно мы явились не по приглашению, а стали приятным сюрпризом. — Прошу, прошу, дом наш сегодня открыт для добрых людей!
Жена его, полная, ухоженная дама с живыми глазами, тут же взяла на себя хлопоты по размещению гостей, а рядом с ней появилась их дочь.
И тут я наконец поняла, зачем на самом деле был устроен этот вечер. Не только в честь князя, но и… с явной претензией на более тесное сближение.
Девушка была хороша — не броской, но той спокойной красотой, которую легко представить рядом с достойным мужем. Она держалась чуть скованно, но в глазах её мелькало нетерпение. Звали дочь Лебедева Варвара. Её усадили так, чтобы она неизбежно оказывалась в поле зрения и князя, и Фёдора. Меня же посадили поодаль — вежливо, уважительно, но так, чтобы я не мешала главному действу.
Когда появился князь, разговоры стихли. Гавриил Модестович вошёл без спешки, оглядел присутствующих быстрым, цепким взглядом и кивком ответил на приветствия. Он был одет просто и строго, и на фоне купеческой роскоши это производило странное впечатление — словно в комнату вошёл человек, которому не нужно ничего доказывать.
Его взгляд задержался на мне ровно на одно мгновение — но этого хватило, чтобы я ощутила себя так, будто меня вновь осматривают не как гостью, а как часть сложного механизма.
За столом заговорили о пустяках. О погоде. О грядущем Рождестве. О том, как развивается нынче торговля и какое важное место в этом занимает железнодорожное сообщение. Лебедев ловко направлял разговор, избегая острых тем, но стоило князю задать вопрос о поставках угля, как хозяин дома оживился заметно сильнее.
— Мы стараемся держать марку, ваше сиятельство, — говорил он, слегка наклоняясь вперёд. — Качество — прежде всего. Я всегда говорю: железная дорога — дело государственное, тут нельзя спустя рукава.
— Безусловно, — ответил Вяземский спокойно. — Именно поэтому в скорости будет произведена отдельная проверка запасов.
Он сказал это без нажима, но в комнате на миг стало тише. Я заметила, как Климент Борисович напрягся, а Фёдор перестал улыбаться.
— Проверки — дело нужное, — поспешил вставить Лебедев. — Порядок — прежде всего. А нам скрывать нечего.
— Вне всяких сомнений! — живо подхватил Климент Борисович. — Инспекция — есть инспекция. Мы только рады содействовать!
— Я рад это слышать, — кивнул князь и, словно между прочим, добавил: — Впрочем, всегда полезно, когда на месте есть люди, которые действительно понимают, как всё должно работать.
Я почувствовала, как несколько взглядов одновременно обратились ко мне.
— Вы, кажется, уже довольно освоились в новой должности, Пелагея Константиновна, — продолжил он, глядя прямо на меня.
Я отложила вилку.
— Я выросла на станции, — ответила ровно. — Мне не в тягость выполнять любую работу, связанную с делом моего отца.
— Ну, формально говоря, — вставил Фёдор Климентович, — дело вашего отца уже передано в другие руки. Так что…
— Но мы все, несомненно, чтим его вклад! — перебил Климент Борисович. — А также счастливы вашим добросовестным потугам.
Мне захотелось воткнуть ему вилку в глаз за это его небрежное «потуги», но тут вдруг заговорила Варвара:
— А мне вот отчего-то кажется, что железная дорогая — это такая сложная область. Не всякий мужчина справится… Кроме самых благородных и сильных мужчин, — она выразительно похлопала глазами в сторону инспектора.
Гавриил Модестович, кажется, не заметил её щенячьего взора, зато вновь включился Толбузин-старший:
— Ваша правда, Варвара Ивановна! У нас трудятся только самые преданные и достойные мужи!
— И, к счастью, также ещё одна достойная сотрудница, — добавил Вяземский, — которая ни в чём не уступает остальным, а некоторых даже превосходит.
— Никто и не сомневается в том, что Пелагея Константиновна переняла многое из талантов своего покойного родителя. Светлая память Константину Аристарховичу, упокой Господь его душу. Однако нынче мы собрались не скорбеть, а радоваться жизни, которая нам дана по воле Божией. Выпьем же за это!
Глава 37.
Мы просидели за столом не так уж долго, но мне показалось, будто время растянулось и стало вязким, как плохо сваренный кисель. Разговоры текли вяло, кто-то смеялся слишком громко, кто-то, напротив, говорил медленно и невнятно, и всё это почему-то раздражало. Я отвечала, когда ко мне обращались, кивала, улыбалась — делала всё как полагается, но мыслями была далеко не здесь.
Инспектор сидел напротив, через стол, чуть в стороне. Он почти не говорил, лишь изредка вставлял короткие реплики — точные и сухие. Я ловила себя на том, что слишком часто смотрю в его сторону, и тут же злилась на себя за это. А вот он ни разу не посмотрел на меня — по крайней мере, так, чтобы я это заметила.
Когда хозяин поднялся и объявил, что музыканты готовы и можно перейти к танцам, у меня внутри что-то дрогнуло — глупо и совершенно неуместно. Танцы? Сейчас? Здесь?.. Серьёзно?.. Да кому тут танцевать?!
Впрочем, воображение тут же услужливо подкинуло одну весьма соблазнительную картинку. И я на мгновение замечатлась, что сейчас Гавриил Модестович поднимется с места, встанет во весь свой титанический рост, подойдёт ко мне…
Он остался сидеть.
Зато Фёдор Климентович оказался рядом почти сразу, словно караулил.
— Пелагея Константиновна, — произнёс он с той самой улыбкой, от которой у меня всегда начинало сводить скулы. — Разрешите пригласить вас на танец?
Я машинально посмотрела в сторону Вяземского — и тут же отвела взгляд. Глупо. Совершенно глупо.
— Если вы настаиваете, — сказала я после короткой паузы.
Толбузин-младший просиял так, будто только что выиграл за карточным столом целый куш.
Музыка была неторопливая, вполне подходящая для того, чтобы разговаривать, и Фёдор, разумеется, этим воспользовался. Он держал меня уверенно, слишком уверенно, будто давно решил, что имеет на это право.
— Вы сегодня какая-то особенно задумчивая, — заметил он. — Неужто нервничаете в светском обществе? Ах, Пелагея, вам бы почаще выходить в свет…
— Я не нервничаю, — ответила я.
