из ближайшей деревни.
Тем временем темнота сгущалась, а метель усиливалась. Ветер и мокрый снег беспощадно хлестали по лицу. С каждой секундой, с каждой минутой температура воздуха падала всё ниже, видимость была почти нулевая — настолько, что я даже поезд не сразу смогла различить в темноте. Опознала силуэт лишь благодаря веренице зажжённых огней — местные жители срочно эвакуировали тех, кто ехал в передних вагонах, ближе всего к тягачу. К ним проще всего было подобраться.
А вот последний вагон — тот самый, прицепной — находился непосредственно на мосту. И когда удалось понять, в каком он положении, душа окончательно провалилась в пятки: его уже отцепили от основного состава и оставили стоять особняком, он уже сильно накренился, почти сорвавшись с путей. Нагромождение льда выросло настолько, что упиралась в стенки вагона. И тогда я тоже различила крики — детские, надрывные, умоляющие.
Мы добрались на санях по берегу к столпотворению людей. Среди них были и пассажиры второго и третьего классов, и местные энтузиасты, и обслуживающий персонал поезда. Среди них я заметила машиниста — он о чём-то спорил с деревенскими мужиками.
— Да что ж ты, негодяй, на мосту тормозить стал? — первым делом потребовал от него ответа Вяземский. — Ещё и вагон бросил! Ответишь по всей форме!
— А что мне делать было? Чего прикажете, барин?! — взмолился машинист. — Дал по тормозам, как неладное заметил! Там же на путях — рельсы разъехались! Мы бы все тут богу душу отдали! А вагон этот, проклятый, нас бы всех утянул! Так хоть какой-то шанс!
— Какой шанс?! — закричала я, понимая, что шансов фактически никаких. — На мост не подобраться! А там дети! Их сейчас в реку смоет!
— У меня инструкции, сударыня!
— Да провалитесь вы, со своими инструкциями! — проскрежетала я зубами, отчаянно пытаясь придумать, что можно предпринять в этой ситуации.
Счёт шёл буквально на минуты. В любой момент могли либо не выдержать опоры, либо сам вагон под тяжестью находящихся внутри людей рухнет в ледяную воду, а там уж смерть не заставит себя долго ждать.
Глава 44.
Я попыталась быстро оценить ситуацию: добраться до вагона можно было лишь двумя способами — по железнодорожным путям или по реке. Второе было крайне опасным предприятием. Так что не удивительно, что никто не стремился пока лезть в реку. Оставалось неясным, почему вагон не эвакуируют со стороны железнодорожного полотна.
— Немедленно отправляйте людей к застрявшему вагону! — словно прочитав мои мысли, распорядился Гавриил Модестович. — Нужно срочно вытащить детей!
— Пробовали мы, барин! — отозвался знакомый голос. Я обернулась и увидела Савелия Игнатова. Запыханный, в расстёгнутом бушлате он только что примчал к общему скоплению с фонарём в руках. — Двери заклинило!
— Так ломайте! Рубите топорами!
— Рубить-то дело нехитрое, — бросил машинист. — Только шаткое там всё. Один неловкий ход, и…
Он недоговорил, но и так понятно было, что произойдёт в случае неаккуратного вскрытия — вагон и так висел над ледяной пропастью, держась на честном слове.
— И всё равно надо попытаться, — настаивал инспектор. — Пока мы тут разглагольствуем, время уходит — дети замерзают.
— Нужно закрепить вагон, — выдала я единственное, что мне пришло в голову.
— Да чем крепить, сударыня? — побелел Савелий. — Что ж такую громадину выдержит?
— Может, и ничего не выдержит, — выпалила я в сердцах. — Но хотя бы сможет ненадолго удержать вагон, пока мы не вытащим детей. Сколько их там?
— Да кто ж знает, — пожал плечами машинист. — Кто их считал, этих сиротинок?
— Там должны быть воспитатели или кто-то из сопровождающих, — рассудил Вяземский. — Нужно подобраться ближе и понять, как обстоят дела. Немедля собирайте сани, потащим вручную. Готовьте тросы, верёвки — всё, что есть. Идём немедля.
— А я попробую добраться с реки.
— Что? — Гавриил Модестович резко обернулся на мои слова. Я сама не успела осознать, когда заявила это. Однако таково было моё решение — его я уже приняла. — Пелагея Константиновна, не вздумайте! Вы останетесь тут и поможете детям, как только доставят первых спасённых.
— Вы что, тоже решили, что я лишь для запасных ролей гожусь?! — взорвалась я на него. — И не подумываю отсиживаться в тылу, пока там реальная угроза!
— Но идти по реке — самоубийство! Неужто не понимаете?!
— Я понимаю, что это может быть единственным выходом, если вагон не удержится.
— Вот именно, Пелагея! — рявкнул Гавриил Модестович, впервые обратившись ко мне без отчества. Инспектор схватил меня за плечи и встряхнул. — Если такое произойдёт, вы и сами можете погибнуть!
— Мне не привыкать, — ответила без тени бахвальства, просто как уже свершившийся факт. — Я любой ценой попробую спасти несчастных и использую любые шансы для этого.
Аккуратно отстранив его руки от себя, я посмотрела князю прямо в глаза. Не знаю, что он прочёл в моём взоре, но уверена, глаза мои в тот момент были полны решимости, пусть и безрассудной. В его же глазах я увидела страх. Однако знала, что страху сейчас не место и не время. Испугаюсь как-нибудь потом. В данный момент любые страхи лишь отъедают время, но не дают результата.
— Почему вы такая упёртая, Пелагея? — спросил инспектор с горьким смешком.
— Не была бы я такой упёртой, не стала бы той, кто я есть.
Взгляд Гавриила Модестовича переместился ниже моего лица, к левому плечу. Я догадалась, куда он смотрит — на дешёвую брошку, подарок, что был мне дороже любых мехов и драгоценностей. Князь больше не стал возражать. Его губы тронула едва заметная улыбка.
— Не желаю отпускать вас одну, — проговорил он вполголоса так, чтобы слова расслышала только я. — Тем более, когда опасность настолько реальна.
— Я отправлюсь не одна. И мы не разлучимся — мы примемся за одно дело, каждый со своей стороны. Вы тоже очутитесь в опасности, Гавриил Модестович. Но я не сомневаюсь, что общими усилиями сможем ей воспрепятствовать. И да поможет нам бог.
— Да поможет нам бог, — ответил инспектор и отступил на полшага. Затем обратился уже громче ко всем остальным: — Соберите всех, кто в силах тащить сани. Лошадей не брать. Найдите тёплую одежду, сколько сможете. Сойдёт всё — одеяла, тулупы, валенки, шапки.
