оплачиваю, выхожу.
Поднимаюсь на третий этаж, звоню в дверь.
Лена открывает, и как только видит моё лицо, её улыбка исчезает.
— Маришка... Боже мой, что случилось?
Я переступаю порог, и только тогда понимаю, что больше не могу сдерживаться.
— Он изменяет мне, — говорю я, и голос ломается. — Год изменяет.
Лена обнимает меня, и я наконец позволяю себе расплакаться.
Глава 5
Лена обнимает меня крепко, гладит по спине, и я плачу у неё на плече. Всё, что я сдерживала последние сутки, выливается наружу — слёзы, боль, обида, унижение.
— Тихо, тихо, Маришка, — шепчет она. — Всё будет хорошо. Я здесь. Всё хорошо.
Но ничего не хорошо. Ничего.
Я плачу и не могу остановиться. Всхлипываю, утыкаюсь лицом в её плечо, чувствую, как намокает её свитер от моих слёз.
— Давай, давай, выплакивайся, — говорит Лена. — Не держи в себе.
Она ведёт меня на кухню, усаживает за стол. Ставит передо мной чашку горячего чая, придвигает коробку с салфетками.
Я беру салфетку, вытираю лицо. Пью чай маленькими глотками. Горячий, сладкий — Лена положила туда мёд.
— Сейчас Олька приедет, — говорит она, садясь напротив. — Я ей позвонила, пока ты умывалась. Сказала, что срочно. Она через двадцать минут будет.
Я киваю, продолжаю пить чай.
В квартире пахнет пирогом — Лена, как всегда, постаралась. На столе уже лежат тарелки, стоят бокалы и бутылка.
Звонок в дверь. Лена встаёт, идёт открывать.
— Чего случилось-то? — голос Оли доносится из прихожей. — Ты так взволнованно по телефону...
Она входит на кухню, видит меня — заплаканную, с красными глазами — и замирает.
— Маришка... Господи, что стряслось?
Я пытаюсь улыбнуться, но получается жалкая гримаса. Оля бросает сумку на стул, подходит, обнимает меня.
— Ну всё, всё, — шепчет она. — Сейчас разберёмся. Что бы ни случилось — мы справимся.
Лена разливает всё по бокалам. Ставит на стол пирог, нарезанный на куски, сыр, фрукты.
— Рассказывай, — говорит она. — С самого начала. Мы никуда не торопимся.
Я делаю глубокий вдох. Потом начинаю рассказывать.
Про звонок из больницы. Про анафилактический шок. Про то, как я приехала и увидела помаду на теле мужа. Про девушку с именем Амелия Мартин.
Подруги слушают молча, не перебивая. Оля сжимает мою руку. Лена хмурится, её глаза темнеют.
Рассказываю про сегодняшний разговор с Толей. Про то, как он сказал, что это длится год. Про то, как он обвинил во всём меня. Про его уверенность, что я никуда не уйду.
— «Куда тебе деться, — передразниваю я его голос, — тебе сорок пять лет, ты не молодая девица».
— Ну ничего себе! — взрывается Оля. — Год тебе изменяет и думает, что это в порядке вещей! Вот это наглость! Козёл, блин! А сорок пять — возраст прекрасный! Пусть не гонит! Удод!
Лена присоединяется, и в её голосе звучит такая злость, что я невольно вздрагиваю:
— А меня больше взбесило, что он думает, что ты без него не сможешь! Вот нашёлся пуп земли!
— Я, конечно, от твоего вообще не ожидала такого, Марин, — качает головой Оля. — Неужели все мужики действительно сволочи?
Мы молчим. Пьём из бокалов. Я чувствую, как рубиновая жидкость разливается теплом по телу, немного притупляя боль.
— А почему он с первой женой развёлся? — спрашивает вдруг Лена.
Я задумываюсь.
Открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не знаю.
— Не знаю, — признаюсь я. — Он не любил говорить на эту тему. Сказал только, что они разошлись по-хорошему, что просто не сложилось.
— Ну понятно всё, — фыркает Оля. — Небось и той изменял, раз аж с двумя детьми от него ушла.
— Но он помогал материально девочкам и часто с ними виделся, — заступаюсь я машинально. — Он хороший отец.
— Отец, может быть, и да, — соглашается Лена. — Но не муж.
Эти слова повисают в воздухе. Я смотрю в свой бокал и понимаю, что она права. Толя действительно хороший отец. Он любит своих дочерей, помогает им, поддерживает. Но как муж... как муж он оказался дрянью.
— Ну что, Маришка, — Оля наливает себе ещё в бокал. — Мстить ему будем? Или какие у тебя планы были?
Я вытираю новую волну слёз.
— Планы были не сойти с ума от такой новости. Девочки, если бы вы только знали, каким ударом это для меня оказалось...
Голос срывается. Лена снова обнимает меня за плечи.
— Хотела его из дома выгнать, — продолжаю я сквозь слёзы. — Потом сама хотела уйти. Но поняла, что это глупо. Зачем мне уходить? Квартира куплена в браке, я имею на неё такое же право, как и он.
— Вот именно! — Оля стучит кулаком по столу. — Ни в коем случае из дома не уходи! Слишком жирно ему будет!
— Знаете, что делать надо? — говорю я, и чувствую, как внутри что-то твердеет, крепнет. — Что тут думать? Надо подавать на развод. Я ведь его точно не прощу. Никогда.
Лена смотрит на меня с сомнением.
— Это ты на эмоциях сейчас говоришь. Наверняка ведь любишь его. Не может любовь одним мгновением испариться.
Я задумываюсь. Люблю ли? Наверное. Где-то глубоко, под слоями обиды и боли, ещё теплится то чувство, которое когда-то связало нас. Но это не имеет значения.
— Может быть, — признаюсь я. — Может, за обидой и ненавистью где-то сидит та самая любовь. Но это не повод оставаться с ним и делать вид, что ничего не было. Да, сердце будет болеть. Но со временем переболит.
— Главное, чтобы твоё сердце мозг не перекрыло, — ворчит Лена, но я вижу в её глазах одобрение.
— Так. Квартира, значит, общая. Отлично. Бизнес? — продолжает практичная Оля.
И тут меня осеняет. Господи, как же я сразу не вспомнила!
— Девочки! Бизнес! — почти кричу я. — Я ведь свою квартиру добрачную продала для его бизнеса! Меня Олежка тогда ещё бумаги какие-то заставил подписать, чтобы подстраховаться!
— Вооот! — Оля просто светится. — Где они? Надо найти и посмотреть, что там.
— Дома, в шкафу. В коробке со старыми фотографиями.
— Короче, подруга, — Лена достаёт телефон. — Записываю тебя к толковому юристу. Идёшь к нему на консультацию. И от этого пляшем. Погоди, я позвоню.
Она уходит в комнату. Я сижу с Олей, допиваем из бокалов. Чувствую, как внутри появляется что-то новое — не просто боль и обида, а решимость.
Злость. Желание бороться.
Лена возвращается.
— Есть время в четверг вечером. Записала тебя. Сергей Михайлович, отличный специалист, мне подруга про него говорила.
— Спасибо, — шепчу я.
— Так, — Оля наклоняется ко мне. — И ещё. Половому гиганту своему пока ничего про это не говори. Надо пока усыпить его бдительность.
Я киваю.
Да,
