— всё сливается в невнятный фоновый шум, пока мой мир сужается до экрана телефона в моих руках.
Пальцы слегка потеют, пока я пробегаю глазами по имейлу.
Вот оно.
Ответ, которого я ждала.
Ответ, которого я боялась.
Сердце колотится в груди — ритм глухой и тяжелый.
Годами я чувствовала себя другой, дефектной, словно что-то внутри меня сломано и никто не может это починить. Цифры ускользали от меня, рассыпались, путались между собой, играя в прятки только со мной одной.
Я говорила себе, что это не проблема. Что нужно просто больше стараться.
Если бы я только была внимательнее.
Если бы только приложила больше усилий.
Если бы только я не была собой.
А что, если этот имейл — доказательство того, что я годами гналась за чем-то недосягаемым? Что я действительно какая-то «неправильная»?
Узел в желудке затягивается всё туже. Большой палец касается экрана, но не листает вниз.
Еще нет.
Картер рядом. Его присутствие надежное, осязаемое, даже если он молчит. Он небрежно откинулся на спинку диванчика, но я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: он наблюдает за мной краем глаза. Ждет.
С другой стороны стола Дориан — полная противоположность. Он нетерпеливо барабанит пальцами по дереву, его бровь вздернута с выражением то ли раздражения, то ли беспокойства.
— Ну что? Ты откроешь его или это сделать мне? — спрашивает он.
Я игнорирую его, выигрывая еще несколько секунд.
— Лейла, чего ты ждешь? — Его голос становится тверже, настойчивее.
Я поднимаю на него взгляд. Он напряжен, хоть и пытается замаскировать это своим обычным видом властного старшего брата. Но за его напускным спокойствием скрывается нечто более глубокое, в чем он никогда не признается вслух: он умирает от беспокойства. Потому что он всегда был таким защитником, иногда даже чересчур.
— Ты уверен, что хочешь присутствовать при этом историческом моменте? — пробую я пошутить, пытаясь разрядить обстановку.
Стратегия Лейлы: преуменьшить, превратить в шутку, сделать вид, что это неважно.
— Да, потому что я знаю: если ты прочитаешь что-то, что тебе не понравится, ты выкинешь свой обычный «номер Лейлы» и сбежишь. И кто-то должен тебе помешать.
В точку.
Я вздыхаю. Он прав. Я могла бы подождать, пока останусь одна. Могла бы закрыть письмо и притвориться, что его нет. Могла бы оттягивать этот момент еще долго, но неопределенность давит на грудь как бетонная плита.
Я медленно вдыхаю и открываю сообщение. Глаза бегут по первым строчкам, зрение слегка расплывается, затем я замираю, и мир замирает вместе со мной.
Обследование выявило наличие дискалькулии.
Я перечитываю эти слова раз, два, три.
Дискалькулия4.
Название.
Объяснение.
Я не тупая.
Я не ленивая.
Я не растяпа.
Просто мой мозг работает иначе.
И всё же, вместо облегчения, меня накрывает волна эмоций с силой цунами. Облегчение. Гнев. Грусть. Клубок такой плотный, что я не могу его распутать.
Почему никто не понял этого раньше? Почему я должна была всю жизнь чувствовать себя ущербной? Почему я позволила себе поверить, что проблема во мне?
Вопрос жжет меня изнутри, как медленный огонь, пожирая остатки уверенности.
Я провожу рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок, найти опору, но это невозможно. Я чувствую себя запертой в собственной голове.
Вдруг легкое сжатие моего запястья заставляет меня вздрогнуть.
— Лейла… — голос Картера — это течение, которое возвращает меня к берегу. Когда я поднимаю взгляд, я вижу его шоколадные глаза, направленные на меня.
В них нет удивления, только абсолютное спокойствие.
С обезоруживающей естественностью он забирает телефон из моих рук, читает письмо, затем кладет его на стол. — Окей.
Я смотрю на него в замешательстве. Просто «окей»?
Дориан слегка подается вперед. — Что там?
Я сглатываю, чувствуя сухость в горле. — У меня дискалькулия.
Он молчит несколько секунд, затем кивает. — Окей.
Я перевожу взгляд с одного на другого. — И это всё, что вы можете мне сказать?
Дориан пожимает плечами. — Это ответ, разве нет? Не лучше ли знать это, чем продолжать накручивать себя?
Так и есть. И всё же часть меня, самая хрупкая, с трудом это принимает.
Картер невозмутим. Он наклоняется вперед и переплетает свои пальцы с моими. — Цветочек, это ничего не меняет. Ты — это всё та же ты, самая блестящая девушка из всех, кого я знаю. С цифрами или без них.
Его слова — как бальзам, как щит против неуверенности, которая грызет меня изнутри. Картер никогда не боялся называть вещи своими именами. Он никогда не относился ко мне как к хрупкому существу, никогда не заставлял меня чувствовать себя «меньше», чем я есть. И сейчас, когда он смотрит на меня так, будто этот диагноз — всего лишь лишняя строчка в истории моей жизни, я чувствую, как что-то внутри меня отпускает.
Я опускаю голову, слезы щиплют глаза. Я не хочу плакать. Не сейчас. Не здесь.
— Спасибо, — шепчу я едва слышно.
Он сжимает мои руки крепче. — Всегда.
И впервые я чувствую себя свободной.
Свободной от убеждения, что я «неправильная».
Свободной от необходимости сражаться в битве, которую я никогда не смогла бы выиграть в одиночку.
Но у меня нет времени окончательно погрузиться в это осознание, потому что шум в «On Tap» внезапно стихает — Мелани поднимается на сцену.
Все взгляды прикованы к ней.
Она крепко сжимает микрофон, но ее привычной уверенной улыбки, которую она всегда использовала как щит, нет. Она кажется меньше, беззащитнее.
Почти человеком.
Я чувствую, как сердце бьется чаще. Я не была к этому готова.
«On Tap» сегодня не просто полон, он забит до отказа. Самые популярные инфлюенсеры индустрии моды здесь. Некоторые — мои друзья, другие держались нейтрально, наблюдая со стороны, пока мы с Мелани воевали. А еще бренды, спонсоры, имена, которые действительно имеют вес. Люди, которые когда-то работали со мной и Мелани и которые теперь должны решить, на чьей они стороне.
Я оглядываюсь. Воздух кажется густым, почти наэлектризованным. Все ждут.
Дориан скрестил руки на груди и вскинул бровь — он весь напряжен, готов вмешаться при малейшем признаке опасности.
Картер, напротив, выглядит расслабленным. Или притворяется. Его рука лежит на моем бедре под столом, большой палец поглаживает легкую ткань платья. Маленький жест, почти незаметный, но невероятно успокаивающий. Он говорит мне: «Я здесь, ты в безопасности».
Затем мои глаза встречаются с глазами Остина. Он сидит в первом ряду, его зажатая поза и напряженное лицо выдают дискомфорт. Он играет желваками, барабанит пальцами по ноге, бросает вороватые взгляды на публику. Он не хочет здесь находиться.
