Терезиенштадт, неизвестно, там ли она сейчас, но, во всяком случае, брат барона – пожилой человек – там умер. Барона с начала войны не трогали, он остался в своем имении, в Тайлинге. Это доказывает, что людей благородного происхождения, способствовавших процветанию Германии, не трогали, даже мишлингов первой степени. И еще доказывает, что слухи о судьбе, уготованной мишлингам, возможно, необоснованны, мне от этого легче, потому что мне всегда было не по себе, когда я слушала все эти истории, я никогда не одобряла того, как, говорят, поступали с людьми, даже с евреями. Никто такого не заслуживает. Разве недостаточно просто заставить их покинуть страну? Пусть живут где-нибудь еще, далеко. Но, конечно, во всем, что говорят, есть преувеличение. Я даже молюсь о том, чтобы так оно и было. Но в любом случае – что я могла бы сделать? Только ухаживать и лечить. Я всего лишь выполняла свой долг, ухаживала за незамужними матерями, продолжаю честно заботиться о незаконных детях и все еще девственница.
Дом «Хохланд», 23 мая
О нас пишут ужасные вещи. Немецких газет уже не найти, но доктор Кляйнле дал мне американский журнал, забытый каким-то солдатом. Там говорится о babyfactories, фабриках младенцев, о Nazi-bastards grown pigfat, нацистских ублюдках, которых откармливают, как свиней! Слишком много овсянки, и солнца, и заботы! Дети, у которых нет других отца и матери, кроме покойного нацистского государства, пишут они. Дети, которых кормили до отвала Nazi-nurses, медсестры-нацистки. Этих Superbabies, которых Генрих Гиммлер призывал своих эсэсовцев производить как можно больше. Но что же сделали несчастные малыши, кроме того, что родились и плакали, в большинстве своем оторванные от матерей и почти все без отцов?
Не пощадили ничего. Все, что было прекрасным, стало отвратительным. Все, что я любила, замарано. Я погружена во все это уродство. Уродина. Я, прежде гордая и сильная. Gott sei Dank, мне некогда смотреться в зеркало. И некогда задумываться.
An die Arbeit. За работу.
Дом «Хохланд», 24 мая
Для Юргена так лучше, он умер милосердной смертью, бедный малыш, не созданный для жизни, но то, как его отняли у матери и даже не вернули его останки, его мертвое тельце, его прах, нет, я не могу сказать, что так поступать хорошо.
Нет добра по одну сторону и зла по другую, есть долгое неостановимое скольжение и порой неощутимые переходы от одного к другому. Осознаёшь это слишком поздно.
Этот вопрос не дает мне покоя, он все время возвращается, всякий раз в новой формулировке, как будто он бесконечен. Выбираем ли мы зло или это оно нас выбирает? Я была доброй, но не на стороне добра?
Не считаем ли мы все, что мы на стороне света?
Могла ли я спасти Юргена? Как, как, как, я не смогла бы. Не смогла бы.
Дом «Хохланд», 25 мая
Привезли около тридцати еврейских сирот, детей, которые были в трудовых лагерях. Так говорит доктор Кляйнле. Они постарше детей из «Хохланда», им от четырех до десяти лет. Они помогают нам ухаживать за младенцами. Среди них есть один новорожденный, совсем маленький мальчик, очень тощий, с пергаментной кожей, стариковской кожей младенцев, у которых в первые недели жизни была слишком большая потеря веса. Его несла на руках девятилетняя девочка, она ничего о нем не знает, она нашла его, завернутого в одеяло, в грузовике, который привез их сюда. Он не плакал. Имени у него нет. Я называю его Kätzchen, котенок. Когда у меня есть немного времени, я сама кормлю его из бутылочки, мы прибавляем по десять граммов, потому что ему трудно сосать. Он немного напоминает мне Юргена, но этот малыш плохо ест из-за того, что у него сжался желудок. Все новорожденные напоминают мне Юргена, даже самые прожорливые. Они все похожи между собой. Еще один младенец без имени и без родителей. Еще один ребенок, который похож на всех остальных и которого никто никогда не найдет!
Дом «Хохланд», 26 мая
Рейхсфюрер покончил с собой!
Трусливо и подло, как те, кого он упрекал в том, что они ведут себя не «по-рыцарски». Где же она, смелость, какой он требовал от народа и от женщин, о которых мы заботились?
Хельга вынимает из тетради конверт и листок, на котором она, прелестная сестра из Грасберга, производит наилучшее впечатление. Берет из шкафа, где раньше были вещи Адельгейд, забытую зажигалку. Сжигает в раковине листок и конверт. Огонек растет, бумага чернеет, скукоживается, исчезает. Потом она подносит к зажигалке всю тетрадь. Пламя разрастается, и Хельге становится страшно. А вдруг оно дотянется до потолка, станет лизать стены, спалит «Хохланд»? Оно все выше, выше, потом опадает. Дым. Маленькая черная кучка. Она кашляет. Открывает кран. Вода, чистая вода на белой эмали, и пепел превращается в грязь. Ах, этот пепел, весь этот пепел, повсюду. В парке он даже затесался между мертвыми прошлогодними листьями. Остаются фрагменты писем и карточек, на которых еще можно прочитать слова, имена, жизни, даты. Их приходится счищать с подметок. Она хочет смыть водой эти угольные пятна, размазывает их по эмали, пепел липнет к пальцам, сколько она ни трет руки, все равно что-то остается. Она вытирает пальцы белым передником, оставляя на нем широкие серые следы.
Wir haven eine weisse Weste[37], – шепчет она, размазывая по накрахмаленной ткани пыль и грязь от пепла, всю мерзость мира.
Снимает передник, бросает его в угол.
Моет руки, чистит ногти, сдирает с кожи всю оставшуюся черноту. Изо всех сил скребет ладони и тыльную сторону рук, до крови раздражая кожу, уже иссушенную дезинфицирующими средствами и растрескавшуюся.
Рене
Марек Новак держит Арне на руках. Что-то долго говорит Рене, она не понимает, что он говорит, на самом деле она его даже не слушает, только под конец слышит, как он по-французски желает ей удачи. Он гладит малыша по головке, потом подушечкой большого пальца чертит у него на лбу крест, ребенок пытается поймать его руку. Затем он возвращает Арне матери. Еще один взгляд – и он уходит, все еще сутулясь из-за боли в животе. Кожа да кости, еле волочит ноги. Рене без слез вспоминает, как уходил Артур Фейербах. Звук захлопнувшейся двери, шаги на лестнице. И все, что было потом. Два разных человека, обстоятельства, между которыми нет ничего общего,
